Аббатиса ничего не знала про него и Филиппу. И никто не знал, кроме служанки графини и Арна с Эм. С наступлением темноты, когда монахини отправлялись в дормиторий, леди Ширинг удалялась в свою комнату на верхнем этаже, а когда сестры засыпали, выскальзывала по наружной лестнице, позволявшей важным гостям не проходить через помещения, где снуют простые люди. Тем же путем возвращалась перед рассветом, когда монахини пели утреню, и появлялась на завтраке, будто всю ночь провела у себя.

Мастер сам удивлялся, что смог полюбить другую женщину меньше чем через год после того, как Керис окончательно оставила его. Конечно же, он ее не забыл. Какое там, думал о ней каждый день. Ему все время хотелось ей что-нибудь рассказать или узнать ее мнение по какому-нибудь сложному вопросу. Порой Мостник ловил себя на том, что следует ее советам — например, осторожно промывает расцарапанную коленку Лоллы теплым вином. А потом — строитель видел ее почти каждый день. Новый госпиталь почти достроили, но соборную башню толком не начинали, а настоятельница внимательно следила и за тем, и за другим. Аббатство потеряло власть над городским купечеством, но Керис постоянно интересовалась, как олдермен и гильдия пользуются правами самоуправления — учреждают новые суды, организуют шерстяную биржу, вводят в ремесленных гильдиях меры и стандарты. Но мысли о ней всегда оставляли в душе архитектора неприятный осадок, послевкусие, как горечь во рту после терпкого пива. Он любил ее всей душой, а возлюбленная все-таки отвергла его. Это как вспоминать хороший день, закончившийся дракой.

— Тебе не кажется, что меня просто тянет к запретным женщинам? — лениво спросил Мерфин у Филиппы.

— Ты о чем?

— Да странно как-то… Двенадцать лет любил монахиню, потом девять месяцев целибата, а теперь вот влюбился в жену брата.

— Не напоминай мне об этом. Это не брак. Я вышла замуж против воли, делила с ним ложе всего несколько дней, и он будет счастлив, если никогда меня больше не увидит.

Извиняясь, Фитцджеральд-старший погладил ее по плечу.

— Но все-таки нужно соблюдать осторожность, как мы делали с Керис.

Не стал говорить о том, что мужчина имеет законное право убить свою жену, уличенную в измене. Зодчему не приходилось о таком слышать, среди знати подобного точно не случалось, но гордыня Ральфа страшна. Правда, как-то Мостник все-таки рассказал Филиппе, что Тилли убил муж.

— Ведь твой отец долго и безнадежно любил твою мать? — уточнила графиня Ширинг.

— Да, правда. — Мастер уже почти забыл эту старую историю.

— А ты полюбил монахиню.

— А мой брат долгие годы мечтал о тебе, блестящей леди. Ну да ладно. Хочешь есть?

— Потом.

— А что такое?

— Ты знаешь.

Мерфин действительно знал. Строитель обнял ее и поцеловал.

Весной эпидемия дала передышку. Люди еще умирали, но заболевали реже. На Пасху епископ Анри объявил, что шерстяная ярмарка пройдет в этом году как обычно. На той же службе после крайне короткого срока послушничества постригли шесть человек. Мон всеми силами старался поскорее увеличить число монахов в Кинге — бридже и напоминал, что такое творится по всей стране. Пятерых священников, рукоположенных после ускоренного обучения, направили на опустевшие приходы в округу.

А еще из Оксфорда, получив степени докторов за три года вместо обычных пяти или семи, вернулись два кингсбриджских монаха — Остин и Сайм. Керис помнила их смутно: три года назад, когда братья уезжали в оксфордский Кингсбриджский колледж, она заведовала госпиталем. После обеда в Светлый понедельник аббатиса провела их по почти готовому новому госпиталю. В праздник никто не работал.

Оба новоиспеченных врача чуть не лопались от апломба, которым университет, кажется, накачивал своих студентов наряду с медицинскими теориями и гасконским вином. Однако годы, что целительница лечила больных, тоже придали ей сил, и она рассказывала о новом госпитале, о том, как думает вести его, твердо и уверенно.

На Остина, худенького впечатлительного юношу с редкими светлыми волосами, произвело впечатление новое расположение палат, как в монастыре. Круглолицый Сайм, чуть постарше, судя по всему, не горел желанием осваивать опыт Керис. Она обратила внимание — врач все время отводит глаза.

— Надеюсь, в госпитале всегда будет чисто.

— И зачем же? — снисходительно откликнулся Сайм, словно спрашивал маленькую девочку, почему той нужно отшлепать куклу.

— Чистота — добродетель.

— Ага. Значит, это не связано с балансом соков в организме.

— Понятия не имею. Мы не очень много внимания уделяем сокам. Подобный подход не оправдал себя во время чумы, это очевидно.

— А мытье полов оправдало?

— По крайней мере чистое помещение повышает больным настроение.

— Ты должен признать, Сайм, — вставил Остин, — что некоторые оксфордские преподаватели разделяют новые идеи матери-настоятельницы.

— Кучка еретически настроенных выскочек.

— Самое главное — понять характер болезни, передающейся от больных здоровым, и разделить людей, — заметила Керис.

— Для чего? — спросил Сайм.

— Чтобы предотвратить распространение болезни.

— И как же они передаются?

— Этого никто не знает.

Победная улыбка тронула губы монаха.

— Тогда откуда же вам известно, как можно предупредить их распространение, позвольте спросить?

Думал, что побил ее — в Оксфорде учили прежде всего именно этому, — но врачевательница знала ответ: