— Хочешь, я скажу тебе кое-что странное? После их смерти мне было трудно произносить «Аминь» после «Отче наш». — Хозяйка сглотнула и заговорила тише: — Понимаешь, я знаю латинские слова, отец научил. Fiat voluntas tua. Да будет воля Твоя. Я не могла этого сказать. У меня погибли родные, и это была просто пытка, я не могла смириться. — При этих воспоминаниях слезы показались у нее на глазах. — Я хотела обратно своих детей. Да будет воля Твоя. Знаю, что попаду в ад, но до сих пор не могу говорить «Аминь».

— Чума вернулась, — просто объявила целительница.

Медж пошатнулась и схватилась за угол шкафа. Ее крупное тело вдруг показалось совсем маленьким, уверенность ушла с лица, Ткачиха резко превратилась в старуху.

— Нет, — прошептала она.

Керис пододвинула Медж скамью, усадила подругу и какое-то время держала за руку.

— Мне очень жаль, что я тебя расстроила.

— Нет, — повторила купчиха. — Она не может вернуться. Я не могу потерять Ансельма и Сельму. Я этого не вынесу. Не вынесу.

Ткачиха побелела, ее лицо исказилось, и Суконщица испугалась — вдруг с ней удар. Налила вина и дала кружку хозяйке. Та механически выпила и слегка порозовела.

— Сейчас мы знаем немного больше. Поборемся.

— Поборемся? И как же?

— Вот с этим я к тебе и пришла. Тебе лучше?

Медж наконец посмотрела на гостью.

— Поборемся, — повторила она. — Конечно. Говори как.

— Нужно запереть город. Закрыть ворота, поставить людей на стены, никого не впускать.

— Но город должен питаться.

— Пусть запасы привозят на остров Прокаженных. Мерфин станет посредником, будет расплачиваться с поставщиками. Он перенес чуму, а дважды ею никто не заболевает. Продукты будут оставлять на мосту, а после ухода торговцев горожане будут их забирать.

— А выйти из города будет можно?

— Да, но вернуться — нельзя.

— А как же шерстяная ярмарка?

— Это, наверно, самое трудное. Ее придется отменить.

— Но кингсбриджские купцы потеряют сотни фунтов!

— Это лучше, чем умереть.

— А если мы сделаем по-твоему, чума к нам не придет? Мои останутся жить?

Керис медлила, борясь с искушением утешительной лжи.

— Я не могу тебе этого обещать. Может быть, чума уже в городе. Может быть, именно в этот момент в какой-нибудь лачуге на берегу умирает человек, которому некому помочь. Боюсь, полностью ее избежать мы не сможем. Но я не сомневаюсь, что мой план даст тебе наибольшие шансы встретить Рождество вместе с Ансельмом и Седьмой.

— Тогда давай так и сделаем, — решительно кивнула Медж.

— Твоя поддержка необходима. Если честно, от закрытия ярмарки ты потеряешь больше остальных. Поэтому тебе поверят. Нужно, чтобы именно ты сказала, как все это важно.

— Не волнуйся. Скажу.

— Вполне здравая мысль, — закивал Филемон.

Мерфин удивился. Он не помнил, чтобы аббат с такой готовностью соглашался на предложения гильдии.

— Так ты поддерживаешь? — переспросил олдермен, опасаясь, что ослышался.

— Разумеется. — Настоятель ел из миски изюм, запихивая пригоршни в рот и едва успевая прожевывать. Гостю он не предложил. — Монахов это, конечно, не коснется.

Мостник вздохнул. Как же он сразу не понял?

— Да нет, это коснется всех.

— Нет-нет, — остановил его Филемон, как взрослый, объясняющий что-то ребенку. — Гильдия не имеет права ограничивать передвижения монахов.

В ногах у монаха олдермен заметил кота, такого же упитанного, как и сам Филемон, с наглой мордой. Очень похож на Годвинова Архиепископа, хотя тот уже давно умер. Может, его потомок. Мерфин пояснил:

— Гильдия имеет право закрыть городские ворота.

— А мы имеем право входить и выходить, когда нам удобно. Мы не подчиняемся гильдии. Это просто смешно.

— И все-таки городом правит гильдия, и она решила, что, пока свирепствует чума, в город никто не войдет.

— Вы не можете устанавливать правила для аббатства.

— Но я могу установить их для города, а случилось так, что аббатство находится на территории города.

— Хочешь сказать, что, если сегодня я уеду из города, ты завтра не пустишь меня обратно?