В его голосе слышалась жгучая ирония и боль — такая, какую невозможно было выдержать. Карен тихо сказала:

— Какие сволочи!

Ей хотелось плакать, но, прикусив губу, она продолжала слушать, — ведь и это было еще не все!

— ...Через месяц после этой статьи моя дочь должна была выходить замуж. Сразу после публикации она позвонила мне в больницу — меня вот-вот должны были уже выписать — и попросила не приезжать на свадьбу. Объяснила, что, конечно, ей все очень сочувствуют, но... гости не захотят общаться с убийцей. Да и семья жениха очень обеспокоена, что среди ее родственников есть человек с «повышенной немотивированной агрессивностью и маниакальной жаждой насилия». Я до сих пор помню эти ее слова. Короче, я сам должен понять, что мне там появляться не стоит. Я и понял. С тех пор мы не видели друг друга. А вот в сумасшедший дом я действительно попал, точнее, в клинику для нервнобольных, — он нашел на ощупь ее плечо и сжал его. — Вот, пожалуй, и все... Вся история. Я просто хотел, чтобы ты знала.

Подождав немного, Карен поняла, что больше он ничего говорить не собирается и спросила нерешительно, испуганно:

— Дел, а зачем... кто... какая же сволочь написала эту статью?

И он ответил, очень тихо и очень спокойно:

— Моя жена.

Наступила тишина. Она хотела что-то еще сказать, но поняла, что подошла к черте, за которую нельзя было заступать. Дел медленно растянулся рядом с ней и притянул ее к себе.

— Ты вся дрожишь. Я совсем замучил тебя. От нежности, которая чувствовалась в его голосе, ей еще больше захотелось плакать.

Жалость? Нет, жалеть его было нельзя. Что бы с ним ни сделали, он был не жертвой, он победил! Победил, потому что выжил, потому что остался человеком, потому что смеялся сегодня, сидя на полу, потому что был сейчас рядом — теплый и живой, и его сердце билось у нее под рукой.

Плакать было нельзя, плакать было бы неправильно — но слезы упорно наворачивались на глаза. И Карен сделала то немногое, что могла в этот миг — протянула руку и бережно прикоснулась к его щеке.

Дел сдвинулся вниз и уткнулся лицом в ее грудь, как всегда, когда приходил в себя после кошмара, но на этот раз нельзя было сказать ему: «Это только сон.» Она обняла его голову и прижала к себе, баюкая, поглаживая и согревая, чувствуя губами влажные волосы и дыша в них теплом.

Постепенно лихорадочное биение его сердца успокоилось, дыхание стало ровнее, и Карен поняла, что он засыпает, по-прежнему прижавшись лицом к ее груди.

Проснулась она внезапно, словно от толчка. За окном было светло, Дел спал рядом, по-прежнему одетый, — они так и заснули, не раздеваясь. Карен осторожно слезла с кровати и вышла на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.

В кухне, за дверцей, в которой она подозревала кладовку, обнаружилась крохотная комнатка с душем, из которого с первой же попытки полилась чуть теплая вода. Она быстро вымылась, не зная, надолго ли хватит воды, и надела свежее белье, наслаждаясь ощущением чистоты, охватившей все тело.

Подключила баллон к переносной плитке, похоже, стоявшей здесь с незапамятных времен, и поставила воду для кофе. Пока вода закипала, достала припасы, предназначенные для завтрака — яйца и ветчину, вчерашние булочки. Заварив кофе, медленно выпила чашку и вышла на улицу.

Солнце уже ярко светило, было тихо, только где-то щебетали птицы. В гладкой темной воде озера отражались стоящие по берегам сосны. Карен прошла за дом и села на лодку, глядя на воду.

До сих про она сознательно гнала от себя воспоминания о вчерашнем рассказе Дела, боясь расплакаться. Она давно знала, что жизнь жестока и несправедлива, может быть, даже слишком давно. Смерть, кровь, боль — все это ей приходилось видеть, и все-таки... И все-таки именно за него ей было обидно до слез.

Он все время спрашивал, не боится ли она его. Из-за этого? Но неужели он винил себя хоть в чем-то, или считал, что она может не понять?

Убийца... опасный маньяк... — и его посмели так назвать?! Как можно было это сказать, подумать, поверить? Он же самый добрый, самый порядочный, самый лучший человек на свете!

Когда Дел впервые привез ее к себе домой, она не сомневалась, что он, так или иначе, предложит ей переспать с ним, что бы он там не говорил. Она хорошо видела, что он хочет ее, и готова была расплатиться с ним за ночлег, за ужин и за Джейка тоже. Но он не воспользовался ситуацией, и ее предложение было уже не платой. Той ночью Карен подняла, как ему плохо, страшно и одиноко, попыталась помочь тем немногим, что могла сделать, и никогда, ни на минуту не пожалела об этом.

Жажда насилия? Это у него-то? Бред, несправедливый и жестокий бред, и как можно было сказать ему такое?!

Они были вместе уже три месяца... три месяца и двенадцать дней, — она помнила каждый из этих дней. И ни разу Дел не повысил на нее голоса, не сорвал настроение, не сделал больно.

Он возился с ней во время болезни — поил, держал за руку, утешал. И не отдал в больницу, хотя мог, — и врач говорил, что так будет лучше, она сама слышала. А он не отдал и терпеливо лечил эти уродские волдыри, и радовался, когда ей стало лучше. И кормил ее с ложечки, и неумело жарил яичницу, такую жесткую и такую вкусную, и не сердился на все ее капризы.

За что, почему с ним поступили так жестоко? Он почти никогда раньше не упоминал о своей семье — Карен чувствовала, что ему неприятно об этом говорить. Теперь многое понятно, но какой же надо было быть тварью, чтобы ударить так больного измученного человека!

Война есть война — это хотя бы понятно. И в Колумбии, это тоже была война,— хотя было страшно даже представить то, о чем он рассказывал. Ей тоже когда-то выпало чувствовать себя беспомощной и терпеть издевательства, долго, очень долго, может быть, поэтому она так хорошо понимала его.