— Порадовалась?

Она молча кивнула. Дел знал, что она ненавидела Мэрион не меньше, чем его мать.

— Так где же ты был все это время?

Он махнул рукой, подтянул под себя табуретку и сел. Марти налила ему кофе, поставила тарелку булочек с черникой — она всегда пекла их по утрам — и уселась напротив, внимательно глядя ему в глаза, как когда-то в детстве.

Дел хотел зайти ненадолго, но просидел почти час и рассказал ей многое — куда больше, чем собирался. О Колумбии — то, что не писали в газете — там вся эта история выглядела несколько отличной от реальности, например, яма деликатно именовалась «местом содержания». О больнице, о кошмарах, о том, как долго не мог и не хотел ни с кем видеться.

Лишь о Мэрион и своем разводе он не стал рассказывать — это было слишком противно. О Карен сказал очень мало — только то, что они вместе уже четыре месяца.

На прощание он получил пакет еще теплых булочек и, насвистывая, быстро пошел к дому.

Войдя в холл, он сразу увидел, что дверь, ведущая во внутренний дворик, приоткрыта. Заглянул туда — Карен сидела и жмурилась, подставляя лицо неяркому зимнему солнцу. Дворик зарос и выглядел заброшенным, но Дел еще помнил, что в нем когда-то цвела сирень и весной ее запах проникал во все окна. Небольшой мраморный фонтан в центре — Марти утверждала, что ему уже лет двести, но он все еще работает — покрылся зелеными пятнами мха.

Почувствовав его взгляд, Карен обернулась и просияла.

— Здесь так красиво, — она обвела рукой унылый и заброшенный пейзаж, — похоже на заколдованный замок из сказки.

Присев рядом на скамейку, он достал из пакета булочку и поднес к ее рту.

— Завтрак для принцессы!

Глаза ее загорелись, она откусила кусок, еще один — и в минуту прикончила угощение прямо из руки Дела. Облизала его палец в поисках крошек сахарной пудры и выжидательно уставилась на него, переводя глаза на пакет в его руке.

— Там еще есть — дома получишь, — рассмеялся он и, обняв, повел ее к выходу.

Они пробыли на озере еще целую неделю — так не хотелось уезжать. Пару раз заезжал Кэсси, один раз с Айрис, которая привезла злополучный галстук — она нашла его под столиком.

В последнюю ночь Дел проснулся перед рассветом и обнаружил, что рядом пусто и холодно. Испугался, выскочил из дома, и увидел, что Карен сидит на лодке, уткнувшись лицом в колени. Услышал плач — тихий, почти беззвучный — и испугался еще больше.

Почувствовав его прикосновение, она вскинула голову и улыбнулась, пытаясь незаметно вытереть слезы.

— Что случилось, почему ты плачешь?

— Ты всегда так бесшумно ходишь — как большой кот.

— Не заговаривай мне зубы — что случилось?

— Ничего.

— Ты плакала, я же слышал.

— Это просто плохой сон приснился, ничего страшного.

Она улыбалась, на лице уже не было и следа слез, но Дел знал, что ему не приснился этот тихий плач. Он не стал ни о чем допытываться — просто обнял ее, согревая своим теплом, и повел по тропинке обратно в дом.

Манци, страшно соскучившаяся за три недели одиночества, сделала вид, что одичала — спряталась под кровать и пару часов не выходила. Зато когда вышла — ее нежности не было предела. Она терлась об ноги, лезла на руки, стоило кому-то прилечь — прыгала на грудь и начинала вылизывать первое попавшееся место шершавым языком. Как только Карен подходила к двери, кошка начинала тонко жалобно мяукать, словно упрашивая не бросать ее больше одну так надолго. Лишь через несколько дней она пришла в норму и окончательно поверила, что «ее» люди вернулись насовсем и больше никуда не денутся.

Вскоре Карен действительно записалась на кулинарные курсы — два раза в неделю. Хотя занятия проходили всего в нескольких кварталах от дома, он всегда ездил встречать ее — и потому что девушке одной опасно вечером на улице, и чтобы увидеть, как она обрадуется и побежит к машине.

Они стали чаще выходить в город — ездили вместе в зоопарк, в Луна-парк, ходили в кино. Наверное, если бы Дел был один, он бы счел подобные забавы чересчур детскими для себя, но сейчас он смотрел, как Карен радуется каждой мелочи, и смеется, и кормит белок припасенными орешками, и оборачивается к нему, чтобы спросить взглядом: «А ты видел вон то, такое интересное?!» — и заражался ее радостью, чувствуя себя молодым, счастливым и беззаботным.

С самого Рождества у него не было ни одного кошмара, головные боли бесследно исчезли. Как-то незаметно прекратились его визиты к Ларсу — сначала Карен болела, потом они уезжали, а потом он просто понял, что ему это больше ни к чему.

Теперь он лишь изредка вспоминал Мэрион — без боли, безразлично — и в ушах его уже не звучал ее бесплотный голос. Но однажды утром, в середине марта, она снова напомнила о себе.