Осень. Субботнее утро. Между туч прорезалось солнце. Красненькое. Как свежее пасхальное яйцо.

Под пасху мама всегда красила яйца. И пекла куличи. Я любила видеть их на просторной мелкой тарелке, красивые, точно цветы на клумбе. В завтрак мы разговлялись: съедали сырковую массу с изюмом, по яйцу, по кусочку кулича.

— Что мы, нехристи? — говорила в таких случаях мама. И добавляла: — Христос воскресе!

Мне нужно было отвечать:

— Воистину воскрес.

Но я забывалась. И чаще говорила:

— Исус Христос!

И мама смеялась — легко и чисто, как умела смеяться только она одна.

Когда я вышла замуж за Бурова, два или три раза вспоминала про пасху. Красила яички акварелью, а кулич покупала в магазине. Потом Буров сказал:

— Прекрати. Ты член партии. Не к лицу тебе чтить церковные праздники.

— Дурак! — ответила я.

Конечно, зря. Нужно было объяснить ему, лопоухому, что не церковные праздники чту я, а память о собственном детстве, память о маме, память о радостных утрах, когда мы сидели за красиво обставленным столом и я знала, что встану из-за этого стола сытой.

Но я сказала:

— Дурак!

И он очень обиделся... Если бы я могла начать все заново — это бы я не повторила...

Впрочем все-таки трудно жить с человеком, который легко обижается, которому все нужно объяснять, который может сделать тебе больно, сам того не замечая...

Увы! Это только нытье. Нытье одинокой женщины.

А за окном умытое утро. И небо. И луч солнца, как желтый карандаш. Напротив дома стоит бело-голубая машина с красной надписью: «Молоко». И тротуары цвета молока, и асфальт на дороге тоже...

Я стою у окна. Простоволосая, в ночной рубашке. И мне не хочется даже шевельнуть рукой, чтобы нажать кнопку транзистора. А нажать нужно: будут сообщать прогноз погоды. Плюс на улице? Минус? Скорее всего, минус, раз иней цепко держится за землю.

Может, сесть в кресло и поспать немного сидя, положив ноги на журнальный столик.

Скука...

Кажется, телефонный звонок. Не дверной, а телефонный. Бегу в прихожую. Хорошо, кто-то вспомнил обо мне.

В трубке слышу голос Луцкого:

— Доброе утро, Наталья Алексеевна. Разбудил вас?

— Нет. Я давно на ногах.

— Что так?

— Занимаюсь уборкой, стиркой, глажкой.

— А за окном такое солнце!

— Некогда мне смотреть в окно, Борис Борисович. Некогда.

— Все-таки посмотрите.

— Хорошо. Посмотрю. А что дальше?

Моя прямолинейность, похоже, смутила его. Возникла пауза. Он растерялся или задумался.

— В такую погоду волшебно плыть по реке, — голос вкрадчивый, нестеснительный.

— Ха-ха... Я не Аленушка из сказки.

— Я тоже не Иван-царевич...

— Жаль.

— Все-таки жаль?

— Я уже сказала...

— Наталья Алексеевна.

— Слушаю, Борис Борисович.

— Поплывем на теплоходе до Калинина?

— Холодно.

— Это смешно.

— Почему же? На асфальте лежит иней.

— Я захвачу для вас дубленку. У нас будет люксовская каюта. И ресторан открыт с девяти до двадцати трех.

— Вы Змей-Горыныч...

— Так только кажется.

— И когда мы вернемся?

— В воскресенье вечером. В девять или десять часов.

...Я вспомнила тот вечер в Туапсе, когда Буров пригласил меня в гостиницу. Все получилось очень естественно. И просто. Мы вышли из ресторана в раннюю, еще не загустевшую темноту, высвеченную не фонарями, а взъерошенным, неспокойным небом. Ветер торопливо гнал тучи, двигал деревья. Капли падали с листьев, а может, не только с листьев, но и с неба. Однако разобраться в этом было выше моих сил. Да и не было особой нужды разбираться, потому что капли оставались каплями, откуда бы они ни падали.

Вздохнув, я поежилась и сказала:

— Мы поспешили выйти. А теперь мне не остается ничего другого, как возвратиться в сарай.

— Пойдем в гостиницу, — предложил Буров.

— Она лучше сарая?

— Во всяком случае, там тепло и сухо.

Он взял меня под руку. Сказал:

— В этом городе высокая влажность.

— Потому что дожди.

— Верно. Дожди всему виной...

Мы шли по длинному тротуару, на котором мокли желтые квадраты окон, обреченно темнели лотки, покинутые продавцами, как корабли матросами. Обгонявшие нас машины раскрашивали ночь стоп-сигналами. И люди в блестящих от влаги плащах были раскрашены в причудливые оттенки. И было ощущение, что я попала в новый, совершенно незнакомый мне мир.