— Совсем одна? Без бабушки, без мамы?

— Совсем одна, — сокрушенно подтвердила девочка.

А если взять ее с собой, и привести домой, и сказать Бурову, так радеющему о своем покое:

«Это наша дочка. Это наша радость».

Он растеряется. Точно растеряется. И будет смотреть, на меня, как дурачок.

— Где ты живешь, Ира?

— Там, — она показала ручкой на окружную дорогу, на высокие дома, белеющие за лесом.

— Пойдем.

— А куда? — спросила девочка.

— К маме. Ты знаешь, как зовут твою маму?

Девочка кивнула:

— Мама Соня.

— А бабушка у тебя есть?

— Есть. Баба Шуля.

— Почему же ты ушла в лес одна?

— Не знаю.

Дождь падал беззвучно, тихий, редкий. Пыль сворачивалась на тропинке в мелкие темные шарики.

У окружного шоссе, прежде чем перейти несколько метров бетона, я взяла девочку на руки. Она прижалась к моей щеке и спросила:

— Ты меня любишь?

— Люблю, милая.

— И я тебя тоже люблю. Клепко, клепко...

Со свистом, вначале нарастающим, потом сходящим на нет, по бетонке катили машины. Дождь по-прежнему падал беззвучно, однако не так редко, как минуту назад. Шоссе блестело. Я переходила его быстро, смотрела под ноги, боясь поскользнуться. Увидела себя на мокром асфальте, как в зеркале: я впервые несла на руках ребенка. Какое это все-таки счастье!

В лесочке, густом, хвойном, что рос сразу за окружной дорогой, было сухо и воздух сильно пах молодыми елками. Девочка прижималась ко мне. Казалось, что она засыпает.

— Господи! Ой, господи! Дитятко родное, — по тропинке от белых многоэтажных домов, причитая, спешила старуха. Я поняла, что это «баба Шуля».

Девочка ожила, услышав знакомый голос. Я поставила ее на ножки. Она побежала быстро, смеясь и косолапя.

Через несколько шагов я обернулась: девочка смотрела мне вслед и махала ручкой.

Еще на лестничной площадке поняла: Буров в квартире не один. За дверью слышались голоса, мужские, громкие. Похоже, там спорили.

Диво.

К Бурову никогда не приходили друзья. Было что-то неправдоподобное в том, что человек, родившийся в Москве, выросший здесь, окончивший университет, не имеет ни одного друга-приятеля, который бы захотел с ним встретиться, поболтать, покурить, пусть даже выпить. Буров объяснял так: первые годы после окончания факультета встречались, перезванивались, потом ребята стали жениться, девчата выходить замуж. Семья же — маленький личный мир. Допуск в него ограничен. Интересы — локальные. Студенческая дружба зарастала, как нехоженые тропинки... Все понятно. На факультете были только оценки в зачетных книжках. После факультета — служебное положение, публикации, командировки. У всех все складывалось по-разному. И кто-то кому-то завидовал, тайно и явно. И это тоже было понятно. Потому что была жизнь, были живые люди. Кто-то работал в ТАССе, слал корреспонденции из Нью-Йорка, Парижа, Токио... Кто-то ездил от «Правды» во Вьетнам, на Кубу, в Мексику... Кто-то мотался по стране — Сахалин, Душанбе, Печенга. А кто-то работал на обувной фабрике «Альбатрос» в многотиражке, которая выходит один раз в неделю... Впрочем, Буров считал, что некоторым повезло еще меньше, чем ему, послали литработниками в районные газеты — в глухомань, на Север.

Я не стала нажимать кнопку звонка. Открыла дверь своим ключом. Прошла прихожую и заглянула в комнату.

В кресле напротив Бурова сидел высокий мужчина с очень спокойным бледным лицом. И эта бледность была особенно заметной, возможно, благодаря темным, немного вьющимся волосам и такому же темному строгому костюму.

Увидев меня, он молча встал и поклонился. Буров, который сидел спиной ко мне, с напряжением повернул шею, не вставая, сказал:

— Это и есть моя любимая жена Наташа.

Мужчина обошел журнальный столик, остановился в двух шагах от меня.

Буров сказал:

— Знакомьтесь. Это мой сокурсник. Тот самый Бронислав Александров.

Бронислав взял мою руку, поднес к губам. Немного улыбнулся:

— Я представлял вас именно такой.

— Спасибо, — смутилась я. — Честно говоря, я представляла вас совсем другим.

— Андрей наговорил обо мне всяких ужасов? — спросил Бронислав.

— Нет. Я думала, на Севере, ну...

— Живут суровые, просоленные морским ветром мужчины, способные сразиться с белым медведем. Я угадал?

— В общем, да.

Бронислав вздохнул и сказал как-то виновато:

— Дело в том, Наташа, что я уже около года обитаю в Москве. И суровые приметы Севера в условиях цивилизации оказались не более стойкими, чем черноморский загар.

Тот самый Бронислав Александров.

Я вспомнила наш разговор с Буровым, когда мы однажды сидели после ужина, и был вечер, и в открытые на балкон двери доносились звуки улицы.

Буров тогда сказал:

— Со мной на курсе учился парень, который всегда вытаскивал билет номер один.

— Всегда? — не поверила я.

— В пяти случаях из шести.

— И где он сейчас?

Буров усмехнулся. Из-за темноты не поняла: злорадно или иронически.

— Ему везло только на билеты.

— Он тоже в многотиражке?

— Хуже, — Буров чиркнул спичкой, прикуривая. Пустил клуб дыма, который, как шар, поплыл вверх. И свет уличных фонарей, ластящихся к потолку, красиво высветил его. — Послали куда-то литрабом на Север в районную газетенку.

— Ты считаешь, это хуже, чем раз в неделю выпускать многотиражку на «Альбатросе»?