— Если серьезно, то освободите меня от должности начальника цеха.

Широкий испуганно заморгал; словно рассчитывая ресницами защититься от крамолы. Луцкий побледнел. Вот тогда-то он встал и отнес бородатому начальнику пепельницу. Вернувшись за стол, решительно спросил:

— Миронова, пойдете начальником во второй цех?

Я буквально подскочила:

— Да вы что, Борис Борисович, прямо от конвейера?

— Поверьте мне, Наталья Алексеевна, — гневно сказал директор. — Это лучше, чем от студенческой скамьи.

За его уверением была логика. И не только логика, но и печальная практика. Но я не была готова к такому повороту событий. Я откровенно испугалась. Подалась корпусом вперед, к столу. И протараторила:

— Нет, нет, Борис Борисович, так сразу я не могу.

Луцкий ничего не ответил. Взял авторучку и стал что-то писать в левом верхнем углу акта. Писал долго.

Наконец вызвал секретаршу, отдал ей акт. Сказал:

— В приказ!

Я сидела, нагнув голову, смотрела себе в колени. Впервые присутствовала при ситуации, которую на фабрике все называют одним словом — «разнос».

Услышала голос директора:

— Диспетчеру закройного цеха Жариковой — выговор. Мастеру смены Горбатовой — выговор. Вам, — это относилось к бородатому начальнику, — строгий выговор. Еще подобный случай — уволю. И не гримасничайте. Такую характеристику дам, всю жизнь вспоминать будете. Идите.

Бородатый начальник усмехнулся, поставил пепельницу на ручку кресла. И ушел, не сказав до свидания.

— Георгий Зосимович, вами я тоже недоволен. Это надо кончать.

— Что, кончать? — тихо и как-то тоскливо спросил Широкий.

— Где это видано? Фабрика задыхается от нехватки специалистов, а у вас человек с дипломом сколько времени сидит на конвейере... Под суд отдам. Под суд!!!

Мы не знали, можно ли за такое дело отдавать под суд? Или Луцкий просто грозился в гневе? Ушли из кабинета если не испуганные, то, во всяком случае, подавленные.

— Вот к чему самодеятельность приводит, — мрачно сказал Широкий, — Я, к вам, Наталья Алексеевна, с пониманием отношусь, с уважением. А вы ко мне ни понимания, ни уважения не проявляете. Идете на поводу у малокультурной и легкомысленной Закурдаевой. Как хотите, а бригадиром ей больше не быть.

И Широкий прибавил шаг, давая понять этим, что ему некогда, что никакие доводы ему не нужны.

Добралась домой еле-еле. Словно разговор с Настенькой отнял последние силы. Успела позабыть, что повздорила в столовой с Буровым. А он не забыл. Не встретил, как обычно, у дверей. Не взял авоську с продуктами. Остался сидеть в кресле. И смотрел на меня, как судебный обвинитель.

Днем я позвонила ему из цеха и сказала, чтобы он приходил в столовую. Буров сказал:

— Купи минеральной воды.

Но минеральной воды не было. Была только водопроводная. В посудомойке. Я налила стакан и поставила перед его тарелкой. Буров спросил:

— Как прошли выходные дни?

— В субботу целовалась на улице Герцена прямо на проезжей части.

— А машины? — Он не поверил. Он думал, что я шучу.

— Тормозили, как перед красным светом... А твои дела? Много написал?

В ответ он промычал, точно настоящий теленок. Он всегда мычал, когда дело касалось его «творчества».

— Бронислав сказал, что твой очерк о рыбаках не пойдет. Его зарубила редколлегия. И вообще, то, что ты написал, не здорово.

Морщинки, словно муравьи, забегали по лицу Бурова. Спросил подчеркнуто равнодушно:

— Красный свет... Это Бронислав?

— Угу... А как ты догадался? — предельно наивно поинтересовалась я.

— Ты могла бы не информировать меня о своих похождениях.

— Не нравится?

— Нет, — отрезал он.

— Давай разойдемся.

Он положил вилку. Осторожно огляделся по сторонам: не слышал ли кто моих слов, не обращают ли на нас внимание. Сказал:

— Поговорим дома.

...Я прошла на кухню. Вынула из авоськи кефир, докторскую колбасу, батон. Потом заперлась в ванной. Душ освежил меня немного. Но ванная была очень тесная. Я забрызгала пол. Пока вытерла тряпкой, опять навалилась усталость, будто бы я не освежалась...

Буров по-прежнему сидел в кресле. Я сказала:

— Мог бы и приготовить ужин.

Он сверкнул очками.

— Нужно сначала поговорить.

— О чем? — не поняла я.

Муж саркастически улыбнулся!

— Разводиться нам или нет.

Видимо, от усталости я была спокойна, как никогда. Мозг работал ясно. Злиться не хотелось. Спорить тоже. Хотелось молчать и смотреть...

Я села в кресло напротив. Теперь нас разделял только журнальный столик: хрупкий и красивый. На его полированном верхе отражалась распахнутая рама, цветы, стоящие на подоконнике, и даже облака в темнеющем небе.