Но как вся эта неприглядная история стала известна Каратаеву, передавшему затем ее своему товарищу? Исключительно благодаря дальнейшему ее продолжению, которого теперь может и не быть.

Во время войны такие, как Бловиц, перестанут интересовать Германию: судьбы немцев и австрийцев будут отныне слиты воедино, и обе нации поведут две свои империи одной дорогой к общему краху. Однако германская разведка не забудет о воспитанниках. Теряя в Англии одного за другим своих агентов, она обратится за помощью к союзнику: нужны кадры для восполнения потерь. Бловиц как нельзя лучше подойдет для этой роли. Он знает язык, нравы, в конце концов, он профессионал. Полковник отрастит усы и под видом торговца рыбой проберется на Альбион. Он поселится в Шотландии, подальше от мест, где его могли бы узнать, и поближе к «спальне Королевского флота» в Скапа-Флоу. Наконец-то измученный совестью Бловиц обретет самого себя. Он будет окрылен надеждой на отпущение грехов и станет работать не покладая рук. Но в конце мая шестнадцатого года, в канун Ютландского сражения, его группа потерпит провал. Бловица отправят в Лондон, а затем в Тауэр, где закончат свою карьеру все вражеские шпионы вкупе с доморощенными предателями. Он попросит дать ему возможность написать историю своей жизни и получит на это лишь две недели. Пятого июля у подножия Вейкфильдской башни во дворе замка Тауэр Леопольду Бловицу завяжут глаза и расстреляют.

Однако его предсмертные записки не пропадут.

— Так как насчет «Зеленого дома»? — повторил свой вопрос Вадим. — Есть смысл рассказывать вам историю вашего предательства? Или обойдемся?

Бловиц молчал.

— Теперь вы понимаете, какое отношение имеет все только что мной рассказанное конкретно к моему делу? — снова заговорил Нижегородский. — Это была лишь иллюстрация осведомленности нашей организации. Мы узнали о готовящемся покушении и приняли решение его предотвратить. Я всего лишь сборщик информации, не имеющий практического опыта оперативной деятельности, поэтому допустил ряд ошибок.

Полковник исподлобья посмотрел на ненавистного арестанта.

— Чего вы хотите?

— Вы должны снять с меня все обвинения и выпустить в течение двух суток.

Зазвонил телефон. Бловиц скорее машинально, чем осознанно, снял трубку и приложил ее к уху.

— Вот именно, — произнесла трубка, — мы даем вам двое суток, и не вздумайте тронуть хотя бы один волос на голове нашего товарища.

Раздались гудки.

Как-то во время допроса Нижегородского Бловиц назвал номер своего аппарата вошедшему посыльному. Каратаев запомнил его, получив таким образом возможность даже вмешиваться в их беседу.

Эффект от звонка был потрясающим. Бловиц бросил трубку прямо на стол, словно она была накалена докрасна. Он вскочил, подбежал к двери и резко отворил ее. Дремавший на лавочке у стены секретарь вскочил и вытянулся. Тайный советник постоял с минуту, затем вернулся, положил гудящую короткими гудками трубку на рычаг и закрыл ладонями лицо.

— Вам необходимо собраться с мыслями, полковник, — сказал Нижегородский. — Помните лесок за берлинским пригородом и совет того типа в темном пенсне? Не будете делать необдуманных поступков — умрете корпусным генералом.

Через два дня, во вторник четвертого августа Нижегородского вывели за ворота крепости и заперли за ним окованную железом дверь. Перед этим ему вернули личные вещи (за исключением пистолета) и все деньги до последнего геллера. Тайный советник Бловиц сказал, что следствие пришло к выводу о непричастности германского подданного Вацлава Пикарта к покушению в Сараеве. План со схемой движения кортежа эрцгерцога явно был подброшен в гостиничный номер немецкого путешественника, дабы пустить расследование по ложному пути. А поскольку других улик нет, официальные власти приносят ему свои извинения.

Справа медленно подкатил крытый «Ситроен» с красными, как у паровоза, спицами колес и занавесками на окнах. Задняя дверца отворилась, Вадим хотел было уже отойти в сторону, чтобы не мешать, но откуда-то из глубины авто высунулся Каратаев.

— Давай полезай! — быстро сказал он. — Очки не потерял? Что ж ты их не надел? Мы стоим здесь уже четвертый час, ждем, когда тебя выпустят.

— А ты откуда знал, что меня отпустят сегодня?

Нижегородский уселся на заднее сиденье, захлопнул дверцу, и машина тут же тронулась.

— Откуда-откуда, — проворчал Савва, — позвонил твоему следователю. Он меня заверил. Смотри, не кури здесь.

В машине сильно пахло бензином, канистры с которым стояли под ногами прямо в салоне. Каратаев был одет в костюм цвета хаки полувоенного покроя. На поясе закрытого кителя ремень, на голове что-то среднее между кивером и жестким австрийского фасона кепи. Вадим посмотрел на водителя — тонкая шея, аккуратно уложенные под фуражку волосы.

— Вини?!

— С освобождением, Вацлав, — ответила молодая женщина, на секунду повернув голову.

— Я не верю своим глазам! Это действительно вы?

— Она, она, — заверил Каратаев, беспрестанно оборачиваясь. — Только охи со вздохами оставьте на потом.

— А машина откуда?

— Купили у одного турка.

Нижегородский откинулся на спинку мягкого кожаного сиденья и обмяк. Неужели все позади? Неизвестность, тягостное ожидание, сомнения… Больше месяца в одиночной камере. И все же как ни сгущал краски Каратаев, а результат их действий налицо: сегодня, четвертого августа 1914 года, Первая мировая война не началась.