Шрифт:
Одну из одиночек не могли открыть. Тюремщик клялся:
— Ключ сломан.
— Ключ — ерунда, — сказал Мики. — Вот я тебе голову сломаю, это будет похуже…
Тюремщик покряхтел и открыл дверь. На полу лежал Морис, он не мог двинуться; его вынесли на руках.
В дежурке Мадо увидела Жако.
— Ты что здесь делал?
Он ответил, не глядя на Мадо:
— Меня должны были утром выпустить. Немцы сказали, чтобы я ждал здесь.
Мадо разыскала Деде; она с ним встречалась, когда он был в отряде «Габриэль Пери».
— Деде, здесь есть предатель, он выдал Мориса.
Деде ответил:
— Возьмем и предателя.
Они освободили двадцать семь заключенных: почти всех должны были расстрелять на следующее утро. Шарло нашел своего брата. Мики не мог успокоиться: «Нет, ты подумай — вдруг вижу — Пьер, а мы с ним в одном цехе работали…»
Грузовики понеслись наверх в гору. Рассвело. Кругом был лес, голый и мокрый. Деде остановил машину, Он сказал Жако:
— Противно тратить пулю на предателя, но мы не сволочь, мы партизаны. Держи папиросу. Можешь выкурить. Все.
Он застрелил Жако. Они поехали дальше. Вот и мак и !..
Нет машины, на которой ехали Хосе, Шарло и Медведь. За посадкой смотрел Мики. Деде кричит:
— Как же ты их оставил?
— Медведь сказал: «Поезжай, мы догоним…» А сам понимаешь, если говорит Медведь…
— Кто это Медведь? — спрашивает Мадо.
— Разве ты его не видела? Высокий… Это русский офицер, не белый — настоящий, оттуда. Он убежал с рудников…
Все рассказывают про Медведя. Только Деде сидит насупившись: что с Медведем?
Пока Мики обходил камеры, один из тюремщиков рассказывал Шарло о местных нравах: «Хуже всех эсэсовец… Он здесь живет, полкилометра от тюрьмы, ему домик отвели. Приезжает к вечеру, начинает допрашивать. Его немцы называют „первым мастером“. Подвешивает за ноги…» Воронов предложил: «Что если заехать к этому мастеру?..» Шарло и Хосе согласились.
Все прошло гладко: эсэсовец не успел даже схватиться за револьвер. Воронов достал из шкафа папки, взял с собой. Когда они отъехали, было еще темно. Они столкнулись с жандармами. Водитель разогнал машину, маленький «ситроен» петлял, как заяц. Выскочили…
Девушки постарались, приготовили замечательный обед: как раз накануне Ив, которого звали «главным интендантом», приволок четырех баранов и бочку вина. Пили, пели, обнимали друг друга. Пьер, старый приятель Мики, в сотый раз говорил:
— Вот так история!.. Ведь мы были уверены, что нас утром расстреляют… А вместо этого сижу с ребятами и пью вино…
Морис лежал в шалаше. Он спросил: «Где Жако?» — «С ним кончено», — ответил Деде. Морис сказал: «Это хорошо. А то меня мучило, что он уйдет…»
Мадо, наконец-то, увидела Медведя. Великан, а глаза у него детские… Она доверчиво сказала:
— У меня был русский друг. Давно. В другой жизни…
Старалась припомнить все русские слова, какие знала. И вдруг грустно улыбнулась:
— К чёрту пошлет…
Воронов засмеялся:
— Ты зачем это выучила?
— Так у вас гадают.
— Плохо тебе гадали… — Он дружески ее обнял. — К сердцу прижмет — вот это по-русски… Завтра у нас большой праздник — годовщина Революции…
Деде встал:
— Выпьем за русских. Только, Медведь, ты не так сказал: это и наш праздник…
Воронов думал о большой битве: скоро возьмут Киев. Его трудно взять — широкая река, крутой берег. Наверно, пошли в обход… Обязательно возьмут… Он вспоминал другое лето — степь, запах полыни, Дон… Он идет рядом с Сергеем. Оба молчат — слишком горько… Там все изменилось. Где Сергей? Может быть, на Днепре?..
Мадо еще не могла опомниться. Болела спина, ноги — ее избили плеткой после того, как она укусила немца. Она успела приготовиться к смерти. Вчера она думала об одном — в отряде «Сэмпе», наверно, ждут…
Смерть казалась ей избавлением от пыток и только, дальше она не заглядывала, ни о чем не вспоминала. И вдруг в камеру вошел Деде…
Пахнет гнилыми листьями, дымит костер. Мики поет:
Мы жить с тобой бы рады, Но наш удел таков. Что умереть нам надо До первых петухов…Девушка ласково смотрит на него.
Этого русского зовут Медведь. Он оттуда… Нет, Сергей не прижмет меня к сердцу, да и не нужно, все это позади… В глазах слезы, ничего — слезы от дыма. Как смешно горят еловые шишки!.. Значит, я буду жить?.. И жизнь снова ее охватывала, милая, беспокойная, непонятная, как огонь костра.