А теперь все должно было повториться. Она снова была беременна.

После смерти брата Сара Сусанне потеряла желание следить за собой. Перестав кормить ребенка грудью, она продолжала пить сливки и есть бутерброды. Находя в этом какое-то утешение. Жевать, глотать... Она заметила, что старается, чтобы Юханнес не видел ее раздетой. К счастью, дни стали короче, наступило темное время года. Днем она прятала себя и свой живот под толстой одеждой, ночью — под периной.

В сером утреннем свете она услыхала, что маленький Арнольдус проснулся в своей колыбели. Внезапно она почувствовала тошноту. Привычным движением Сара Сусанне склонилась над ведром, и ее вырвало. Постояв так, пока не прошло недомогание, она поняла, что это не от усталости — она не желала этого ребенка. Ей стало стыдно. И ее снова вырвало.

Сара Сусанне мечтала, чтобы ее тело наконец принадлежало только ей. Чтобы рядом не было колыбели, пеленок и звуков, требовавших ее внимания. Она была рада, что Юханнес в отъезде и она может побыть одна. Пусть даже ее будет рвать.

Арнольдус заплакал, и она накинула широкий утренний халат, чтобы выйти в коридор и позвать Ханну. Попросить ее согреть молока. Когда Ханна пришла, Сара Сусанне, держа Арнольдуса одной рукой, тяжело опиралась другой о косяк двери.

— Вы так плохо выглядите! Я покормлю ребенка воскликнула Ханна и хотела взять Арнольдуса.

Это было так соблазнительно! Но Сара Сусанне покачала головой и взяла у Ханны бутылочку.

— Позаботься лучше о других детях, — сказала она и хотела закрыть дверь.

— Хозяин велел заботиться и о вас, — озадаченно прошептала Ханна.

— Спасибо, это не нужно. Я покормлю его и лягу.

И она осталась одна с малышом. Желудок был пуст. Она забыла попросить, чтобы ей принесли пару бутербродов. И малинового сока. Ей до смерти захотелось малинового сока, холодного, прямо из погреба. Будто все ее существование, вся жизнь зависели от этого сока. Она положила плачущего Арнольдуса в колыбель и, покачнувшись, вышла в коридор.

— Принесите мне малинового сока! И два бутерброда! Пожалуйста! — крикнула она вниз.

Ханна поднялась с полным подносом. Не говоря ни слова, она унесла вниз Арнольдуса с его бутылочкой.

Сара Сусанне пришла в лавку, чтобы спросить, не сообщил ли Юханнес, когда он вернется домой. Дверь была приоткрыта, чтобы вытягивало табачный дым и запах от плевательницы.

Неожиданно ей послышался в лавке голос Юханнеса, хотя это было невозможно. Она вошла внутрь, и ей все стало ясно. Иаков стоял посреди лавки и передразнивал речь отца, несколько человек растерянно смотрели на него. Увидев ее, они растерялись еще больше. Иаков стоял к ней спиной, он продолжал изображать Юханнеса, не только его голос, но и движения. И у него это получалось! Сначала голос звучал низко, насколько это могло получиться у мальчика, потом становился неуверенным и заканчивался отчаянным фальцетом, он говорил о сельди, которую предстояло солить. Заикание было передано с таким мастерством, что казалось, будто говорит сам Юханнес, а не его семилетний сын.

У Сары Сусанне потемнело в глазах. Она быстро прошла вглубь лавки. Схватила Иакова сзади. Прижала барахтающегося мальчика к себе и вынесла из лавки.

Там, за штабелем ящиков из-под рыбы, она, не глядя, начала его бить ладонью наотмашь. После третьего удара у него из носа брызнула кровь. Она тяжело всхлипнула и опомнилась, ее душила тошнота.

Иаков стоял, сжавшись, и прикрывал руками голову, боясь новых ударов. Неожиданно он стал отбиваться. Схватил Сару Сусанне за волосы, и у него в руке остался клок ее волос. Потом дернул за ворот блузки с такой силой, что брошь расстегнулась и упала на пристань. И наконец, растопырив пальцы, со всей силы впился ногтями ей в лицо. На коже остался кровавый след.

Когда Сара Сусанне отпустила его, чтобы поднять брошь, пока она не провалилась в щель между досками, он побежал по мощенной камнем дороге к усадьбе. Там, наверху, он на мгновение остановился, а потом свернул в поле и скрылся за скалами.

Пошел дождь. Солнце упрямо просачивалось сквозь гонимые ветром облака. Над досками пристани в его лучах сверкал пар. Сучки в досках светились, как маленькие кулачки, пахло смолой и солеными водорослями. С крыши лавки вода стекала в бочку Все словно затаило дыхание. Сара Сусанне оглянулась и увидела что в гавань входит шхуна Юханнеса — "Олине Кристине".

Она пошла к дому.

— Ттты не дддолллжна тттак ппосттупать!

Юханнес стоял в мансарде и недоверчиво смотрел на нее. Только теперь, спустя несколько часов после его возвращения, она рассказала ему, что произошло в лавке. Иаков не вернулся к ужину, и Даниель не мог его найти.

Фиолетовые сентябрьские сумерки сменились поздним холодным вечером. Первый раз Юханнес сам начал этот неприятный разговор.

— Он ннне вввиноватт, чччтто яя зззаиккаююсь!

— Конечно, не виноват, но я не могла стерпеть, услышав, как он тебя передразнивает! Никто бы этого не стерпел. И ты тоже! И если я услышу это опять, я буду его бить, пока он не перестанет тебя передразнивать.

— Зззннналлла бы ттты, кккакк мммення пппееерр-редддразззнивали ввв дддеттстввве!

— Кто? Кто тебя передразнивал?

— Вввсссе! И мммамма тттоже. Ооона дддуммала, ээто у ммменя тттакая пппривыччка. Тттакк чччто ннне ннадо ннниккого бббить!

Сара Сусанне бросилась к нему. Крепко прижалась. От него пахло потом и свежим ветром. Ее поразила незнакомая мысль, причинившая ей даже боль. Она любит этого человека! Чувствует его боль, как свою собственную. Понимает его лучше, чем собственных детей.