— Но доктор Грёнэльв прочитал над ним из Писания, держа руку на Библии. То место, где говорится, что Бог и Царствие Небесное принадлежат детям.

— Доктор Грёнэльв — врач, а не пастор, фру Крог.

— Разве это нельзя считать домашним крещением?

— Ребенок был уже мертвый.

— Это не касается никого, кроме Бога!— Она услышала визгливые истерические нотки в своем голосе. В ее словах не было ни смысла, ни властности.

— Фру Крог...

— А если бы он был жив и мы крестили бы его дома, тогда все было бы в порядке? — выдохнула она и продолжала, не дожидаясь ответа: — Неужели Бог настолько безжалостен, что отказывает ребенку в маленькой могилке рядом с моим братом и моим отцом? Я в это не верю!Вы лжете мне в глаза, господин пастор! Мы никого не обидим. У нас есть свое место на кладбище в Кьопсвике!

— Надо соблюдать церковные правила.

— Если на кладбище нет места для моего ребенка, я тоже не хочу лежать там! И не допущу, чтобы вы меня отпевали! — сказала она ледяным голосом.

— Думайте, что вы говорите, фру Крог! Вы сейчас вне себя от горя, и это естественно, но вы не должны с помощью угроз добиваться того, на что у вас нет права.

Пастор сидел и поглаживал бороду рукой. Сидел и говорил с ней как с прислугой, как с неразумным ребенком. Он никогда не вынимал из тела матери мертвого ребенка. И его жена тоже. Но он дышал со свистом, чего она не замечала раньше, когда слушала в церкви его проповеди. Его посиневший от злоупотребления пуншем нос был хорошо виден в сумраке спальни. Саре Сусанне показалось, что пастор выглядит отвратительнее, чем она со своей кровавой пеленкой под одеялом. И этот человек берет на себя смелость выступать от имени Бога!Да будь он проклят, как бы он ни был прав! Возлагая на Юханнеса и на нее заботу о теле маленького Йенса.

Неожиданно, несмотря на охватившее ее бесплодное бешенство, Саре Сусанне стало тепло при мысли, что пастор Фриц Йенсен из Стейгена никогда бы не отказалсяпохоронить ее ребенка в могиле на кладбище! Никогда!

Все молчали. На стуле возникло беспокойство.

— Неужели вы считаете, что я должна бросить творение Божие в яму и забросать сверху навозом? Неужели этого хочет Бог?

— Милая фру Крог, истерики и богохульные речи ничему не помогут. Да простит вас Бог! Конечно, я могу позаботиться, чтобы кто-нибудь помог вам похоронить ребенка, если вы сами не... — Пастор встал со стула. Повернувшись, он хотел на прощание пожать руку Юханнесу. Но в эту минуту Юханнес держал руки за спиной, глаза же его смотрели на Сару Сусанне.

— Господин Крог, вразумите свою супругу, — сказал пастор и вышел из комнаты.

Юханнес молча вышел за ним. На этот раз у него не было потребности говорить, была только потребность бить. Он выразил это, не проводив пастора на пристань, где его ждала лодка. И закрыл за ним дверь, не пожелав ему доброго пути. Пастор мог обидеться или не заметить этого, как ему было угодно.

Юханнес поплыл в Тюс-фьорд один на четырехвесельной лодке. На носу лодки лежал матросский мешок с каким-то содержимым. К вечеру он добрался до места и вытащил лодку на берег недалеко от церкви.

Найти могилы семьи Линд не составляло большого труда. Он бывал там раньше. Прислушиваясь к звукам и поглядывая по сторонам, он достал из мешка лопату. Она была необходима для его святого дела. У ног могилы Арнольдуса Линда появилась глубокая яма.

Потом Юханнес снял зюйдвестку и вытащил из мешка маленький гробик. Постоял, держа гробик в руках, и наконец, опустив его в яму, быстро ее закопал.

Он был похож на рухнувшую с пьедестала статую. С его губ беззвучно слетела молитва — "Отче наш". После этого он положил сверху каменную плиту, чтобы звери и птицы, почуяв добычу, не могли до нее добраться. И наконец загладил следы своего пребывания, засыпав проходы между могилами свежим песком из ракушечника. Белые твердые песчинки застряли у него под ногтями.

Сложив аккуратно мешок, он спрятал его на груди под брезентовой робой.

Не выходя на проезжую дорогу, Юханнес вернулся к лодке.

Всю обратную дорогу на море, словно дымка, лежал туман. Но было холодно и небо усеяли звезды. Попутный ветер был слабый, и Юханнесу было приятно грести. Приближалось полнолуние. На ровной поверхности воды дрожала его тень.

Он знал фарватер и потому мог думать о своем. В голову лезли разные мысли. Больше всего он думал о том, как виноват перед этой молоденькой девушкой, Сарой Сусанне, о которой обещал заботиться всю жизнь.

Время от времени у него возникала уверенность, что Господь Бог на его стороне и заботится, чтобы с ним ничего не случилось.

Порой Сара Сусанне чувствовала себя достаточно сильной, чтобы справиться с горем. Однако большинство дней были безнадежные, как неприступная гора. Она едва терпела детей и всех обитателей усадьбы. И меньше всего — самое себя.

Она пропускала чтения вслух и старалась не замечать бросаемых на нее вопросительных взглядов. Чувствовала себя такой тяжелой, что с большим трудом поднималась к себе в мансарду. Оттуда она могла сверху обозревать всю усадьбу и гавань. От этого ей всегда становилось легче. Было еще холодно, но можно было попросить кого-нибудь истопить печь. Достаточно одного слова. Однако помочь ей могло только время. Можно было поставить в мансарде небольшие кроcны. Те, что занимали не слишком много места. Шерсть и лоскутья хранились у нее наверху. Сейчас она была не в силах сидеть с кем-нибудь в доме для работников, где стояли два других станка. Иногда она пользовалась станками и помещением работниц, когда они сами не ткали.