Пастор послушался. Но не сразу. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Он внутренне сжался. Из окна на его руки, державшие письмо, падал синеватый холодный свет. Слова пестрели, постепенно занимая свое место и обретая смысл.

— Что там?

— Мне предлагают приход в Сёруме в Акерсхюсе...

— Господи, слава Богу! Наконец-то! — воскликнула она и обвила руками его шею.

Потом заплакала. Сначала тихо, потом все более бурно, и наконец рыдания уже стали душить ее.

— Неужели тебе так плохо жилось здесь? — пробормотал он.

— Совсем нет! Но ведь ты заслужил тот приход! Без сомнения, заслужил! Давай уедем отсюда, не откладывая! Хорошо? — неожиданно твердо сказала она.

— Такие дела не вершатся по мановению волшебной палочки. На это уйдет время. Надо уладить многие практические вопросы. И дети... Мы должны посоветоваться и с ними.

— При чем все это? Такая возможность выпадает только раз в жизни! И ты должен ею воспользоваться! Нет, ты не откажешься от этого прихода! Только через мой труп!

— Тише, тише. — Пастор невольно улыбнулся.

Пасторша отпустила его и затанцевала по ризнице, напевая немецкую народную песню, которую всегда пела когда бывала в хорошем настроении. Всю мрачность с нее как ветром сдуло, темные глаза сияли. Рот был приоткрыт, она улыбалась мужу. Потом подбежала к шкафу, сорвала с вешалки пасторское облачение и затанцевала, прижимая его к себе. Но тут же остановилась и положила его на стул. Словно не веря своим глазам, она подошла к шкафу, схватила портрет Сары Сусанне и повернула его к себе. Пастор не видел ее лица. Затылок и шея у нее словно окаменели. Она не двигалась. Он услыхал собственное покашливание.

Наконец она повернулась к нему, лицо у нее было чужое. Точно они и не прочли только что письма о приходе.

— Кто тебе заказал портрет этой женщины? — спросила, она таким тоном, каким спрашивают у служанки, почему она плохо вытерла пыль.

— Никто, — ответил он, не зная, что еще можно сказать.

— Странное место для хранения портрета. За облачением.

Домашняя инквизиция. Слова звучали резко и четко.

— Он еще не готов...

— И где же он будет висеть? — спросила пасторша после выразительной паузы.

— Не знаю, — ответил он, хотя в этом не было необходимости. Он мог бы сказать, что хотел подарить его Саре Сусанне в благодарность за то, что она согласилась ему позировать. Но не сказал. Только вспомнил то время, когда работал в театре в Бергене. Молодых актрис, которые старались обратить на себя его внимание и получить роль. Ироничные замечания жены. Холод, когда он пытался что-нибудь объяснить. Но то было давно, а теперь... Эта ее спина... Всякий раз, когда он видел эту повернутую к нему спину, он чувствовал себя покинутым.

Пасторша демонстративно поставила портрет обратно в шкаф и закрыла дверцу, которая все равно опять приоткрылась.

— Повесь его в церкви, тогда ты сможешь любоваться им каждый день! И даже показать епископу, если он приедет! — холодно сказала она и повернулась к нему. Потом выбежала из ризницы.

Пастор снова перечитал письмо, но это было уже бессмысленно. Он вдруг понял, что не примет этого прихода. И снова поссорится с женой. Но тут уже ничего не поделаешь. Он не спеша убрал кисти и краски. Нужно идти домой и поговорить с ней. Сказать то, что осталось невысказанным.

Тебя мучает не портрет, мог бы сказать он ей. Все гораздо хуже. Я не приму прихода в Серуме. Мое место здесь, на Севере!

Если она не захочет его слушать, ему придется взять себя в руки и написать замечания к "лесному делу". Можно по-разному проявить свою решительность, несмотря ни на что. Другого пути нет.

Но когда пастор вернулся домой, его встретил посланный от арендатора. Там кто-то заболел, а доктор был в отъезде. Пасторша вела себя как обычно — хлопотала по хозяйству, заботилась о детях. Правда, перед его уходом она не пожелала ему доброго пути, как желала всегда.

Больной лежал на грубо сколоченном топчане, без одеяла и простыни, прямо на старом соломенном тюфяке. На то время, что пастор был в доме, его молодая жена отправила детей в хлев. Сама она стояла у печки, бледная, расстроенная, и подкладывала в огонь хворост. Обстановка дома состояла из кухонного стола с цинковым ведром, нескольких цинковых тарелок, двух кое-как< сколоченных лежаков, стоявших у одной стены, и стола с шестью табуретками у единственного окна. Под потолком на жерди сохла мокрая одежда. Кое-где из стен торчали пучки мха, они так долго впитывали в себя дождь, что теперь время от времени с них срывались капли.