На первый взгляд, все это — лексика сугубо бытовая. Интересно, что и латынь сохранила северный образ плетеной посуды (наподобие русских туесов) в условиях давнего господства в Средиземноморье посуды керамической. Однако ведь и одно из средневековых именований образа, священнейшего для европейского эзотеризма, — образа Грааля — это Sacro Catino, «Святая Чаша». То есть в буквальном, изначальном смысле речь тут идет о чаше именно плетеной, палеоарктической. Европейская мифология сохранила и родственный Граалю образ «корзин изобилия», хотя невозможно точно установить, восходит ли этот образ к борейской культуре или возник позже.

Однако, что касается самого корня kot-, kut-, то он уверенно прослеживается и на уровне более древнем, чем ностратический. Об этом свидетельствует лексика языковых семей, контактировавших в верхнем палеолите с ностратическими регионами. Скажем, в коптском языке Египта (раннехристианской эпохи) мы обнаруживаем слова «котэ» — окружать и «экот» — строитель. В очень древних по происхождению языках синокавказской макросемьи «куат», «кот», «кхат» могло означать двор, квартал, улица, проход. В почти исчезнувших ныне (но очень важных для реконструкции древнейших контактов Старого и Нового Света) енисейских языках «коат», «кат», «кут» — это дорога, путь{173}.

Здесь в образ огороженного, «оплетенного» пространства привносится идея движения, которая тоже вполне могла изначально соотноситься с гиперборейскими определениями святилища. Но, видимо, главный смысловой оттенок исследуемого корня — это мотив ограды, что подтверждается и данными дальневосточных языков-изолятов, «языков-заповедников». Скажем, у айнов «кутеки» — частокольная изгородь для охоты на оленей{174}; «куту» — изготовленная из загородок рыбная ловушка (почти как в русском языке!); «кут» — пояс; «каси» в древнеайнском означало дом{175}. У нивхов «кэть» — деревянное корыто (типологически родственное плетеной посуде, о которой говорилось выше), а «кути» — безусловно, сакральный и очень важный для нашей темы термин — отверстие, связующее мир людей с миром иным, запредельным: через это отверстие (один из традиционных образов Полюса Мира) лебеди осенью улетают в иной мир{176}.

Подобные оттенки смысла этого древнего корня отслеживает в своих исследованиях и В. Э. Орел, сопоставляя ностратическое *kadV — сплетать (из прутьев) с афразийским (семито-хамитским) «код» — сосуд, а также с синокавказским «кэмдэ» — ограда, стена{177}. И, наконец, подтверждение правильности предположения о гиперборейских истоках этого корня дает языковой материал, собранный у индейцев Русской Америки. В языке тлинкитов, обитателей Крайнего Севера Нового Света, плетеный сосуд, по данным начала XX века, обозначается словом «кат»! У некоторых индейцев северо-запада Америки, живших южнее тлинкитов, подобные сосуды (или плетеные сетки) именовались схожим образом{178} (первый согласный этого корня у них превращался в «ш» или «ч»).

Итак, получается, что исходный смысл борейского слова, которому посвящено это конспективное исследование — локальный участок пространства, обнесенный сплетенной из прутьев изгородью. Но ведь плетеная хижина или священная ограда — это и есть (согласно общему мнению большинства этнографов и археологов) одна из форм изначального храма в древнейших культурах Евразии! Такие ограды (без кровли) еще сравнительно недавно (по гиперборейским меркам) венчали святые горы древних славян, а в русской поэзии этот поистине архетипический сакральный образ дожил до XX века — вспомним известный сборник «Ограда» символиста В. Пяста.

Похоже, что и столь знакомое религиозной культуре последних тысячелетий сближение образов храма и священного сосуда (тема Грааля) в той или иной форме имело место уже в гиперборейской протоцивилизации, отстоящей от нас на 20–30 тысячелетий и простиравшейся по всему околополярному региону Северного полушария. А богословский смысл святилища, обозначавшегося словом «кут» («кот», «кат» и т. д., — в различных родственных диалектах той далекой эпохи), можно, по-видимому, определить как «врата перехода» из профанного мира в мир сакральный. Вестниками этого перехода, возможно, считались лебеди (как известно, упоминаемые и в античных легендах о Гиперборее), — доныне священные и для русских поморов, и для многих других народов Севера. Возможно, в борейскую древность уходит и связанный с лебединой мифологией общеевразийский мотив трансмиграции душ усопших вместе с лебедями (или гусями) к Полюсу Мира.

Гиперборейским наследием Палеоиндейского Севера наиболее адекватно можно объяснить и семантику лабиринта у коренных народов Нового Света. Этот священный символ мегалитической Европы, вроде бы не встречающийся на Евразийском Севере восточнее Новой Земли{179}, неожиданно обнаруживается значительно дальше, в наскальных изображениях у индейцев Северо-Запада Америки, а также в Калифорнии и к востоку от нее — среди петроглифов, оставленных предками нынешних индейцев уто-ацтекской языковой семьи в североамериканском штате Аризона и в Мексике. (В целом границы этих регионов близки к рубежам Русской Америки, и, наверное, тут можно было бы поговорить о России, в широком метафизическом смысле, — как о преемнице гиперборейских традиций; однако такого рода построения не входят в число задач данной книги.)

Известные науке американские лабиринты сравнительно немногочисленны. Как правило, это петроглифы, которые затруднительно датировать. Впрочем, в Мексике выявлен и лабиринт североевропейского типа, выложенный из камней{180}. Важна тут не техника изображения или сооружения, а тот факт, что в Северной Америке сохранились, — прежде всего у аризонского народа хопи, — исключительно четкие мифологические коннотации самого символа лабиринта.

Лабиринтный миф у индейцев Аризоны и Мексики бытует именно как миф — в гораздо более полной форме, чем в Северной Европе, где осколками этого мифа выступают, как правило, лишь названия лабиринтов и иногда имена их строителей. Особенно значительной представляется соотнесенность североамериканского лабиринтного мифа, у индейцев хопи, с космогоническим учением. Ведь символическое воспроизведение космогонической парадигмы всегда составляет сокровенную основу истинной инициации; мистериальная составляющая, как свидетельствуют этнографические данные, действительно присутствует в индейских легендах, связанных с лабиринтами. Вероятно, индейский материал может быть продуктивно использован и при реконструкции гипотетического исходного варианта лабиринтного мифа, восходящего к палеоарктической протоцивилизации.