Еще одна серия мощных бомбовых взрывов. С полок посыпались стаканы. Свет погас. Завопила какая-то девица. Унтер запел:

— Света, — раздался голос в другом конце зала.

— И пива, — раздался другой.

— Ты у меня получишь! — крикнул унтер.

Когда упали бомбы, каска полицейского укатилась в угол.

Матрос поцеловал даму. Он радостно усмехался.

— Бери ее, — крикнул унтер. — Черт возьми, приятель, покажи нам, на что ты способен!

— Ты прав, кореш. Надо, — пробормотал матрос. — Это мой последний рейс. — Он выругался. Что-то не получалось. — Ну, свинья, теперь ты будешь знать, что такое флот!

— Браво, моряк. Давай, торпедируй ее, потом вышвырни к этому ублюдку!

Дама издала вопль. Вопль и стон.

Легионер засмеялся. Дора засмеялась.

— Пива по случаю свадьбы! — крикнул кто-то.

Все засмеялись и выпили за моряка и даму.

— Да будет тебе, сука, — раздался в темноте голос моряка. — Это мой последний рейс. Завтра к вечеру подлодка номер сто восемьдесят девять затонет.

Труде принесла свечу. В дрожащем свете мы увидели на полу что-то темное.

Кто-то заиграл на пианино. Дама издала протяжный, пронзительный вопль. Полицейский крикнул:

— Сукин сын! Оставь ее в покое!

— Пошел ты, фараон, — ответил матрос. — Это моя последняя возможность.

Дора поднялась. Бесшумно, уверенно пошла в темноте.

Пианист заиграл новый мотив:

— Тихо, — заорал уже вышедший из себя полицейский. Луч фонарика двинулся по полу и остановился на моряке и даме. Полицейский решительно наклонился к матросу и разъединил их. Матрос яростно забился, вырвался и безумно зарычал. Бросился к двери. Отшвырнул бельгийца в сторону.

— Стой! — крикнул вслед ему полицейский. — Стой, стрелять буду!

И взвел курок пистолета.

Матрос, шатаясь, поднялся по лестнице. Послышались хлопки зажигательных бомб. По асфальту потекла жидкость. Вспыхнула. Взметнулись языки слепящего огня. Раздались крики: «Песка!» Тени удлинялись. Снаружи не было ничего, кроме яркого светло-желтого пламени. Улица была в огне. Весь район Бремеррайхе пылал.

Дора закурила белую черуту, двадцатую с начала налета. Легионер напевал: «Приди, приди, приди, о Смерть!»

Матрос-подводник был весь в огне. Медленно превращался в крохотную мумию. Обгорелую, обугленную куклу.

Женщина, которую он изнасиловал перед своим последним путешествием, сидела на полу, невидяще глядя перед собой. Раскачивалась из стороны в сторону. Из горла у нее вырвался долгий сдавленный крик. Она принялась биться головой о стену. Все быстрее и быстрее, будто набирающий скорость поезд.

Увечный унтер засмеялся.

Дора стала бить женщину по лицу тыльной стороной ладони. Нанесла четыре удара, очень сильных. Женщина утихла.

— Карл мертв, — прошептала она. И закричала снова. Запрыгала по полу, будто курица, которой отрубили голову. Пронзительным сопрано запела хорал. Казалось, хотела заглушить вой бомб.

— Помешалась, — сказал однорукий сапер-унтер. Вторую руку у него сожгло огнеметом при отступлении от Харькова.

Дора плюнула на пол и бросила взгляд на поющую женщину.

— Выведите ее в заднюю дверь, — приказала она и кивнула бельгийцу и своднику Эвальду.

Новая серия бомб сотрясла здания. Вопли тонули в потоке пламени, сметавшего все на своем пути по другую сторону Ганзаплатц. Громадный пылесос поглощал все, хорошее и плохое.

Дора принесла жареных каштанов. Мы обмакивали их в стоявшую посреди стола солонку.

Шупо подобрал свою каску, надел се и пошел к двери. Он был вне себя из-за истории с матросом.

И тут появился патруль службы безопасности. Четверо солдат-эсэсовцев и обершарфюрер. Они поглядели на шупо с насмешливым удивлением. Один из них поигрывал автоматом. Улыбался, но это была не настоящая улыбка. Она наводила на мысль о довольном мурлыканье кота при встрече с мышью, забывшей, где ее норка.

Обершарфюрер протяжно свистнул.

— Так-так, смотрите, кого мы обнаружили. Грязного фараона. Грелся в теплом углу, да? Вижу, наше появление стало для тебя большой неожиданностью. Но, видишь ли, такова жизнь. Она полна неожиданностей, хороших и плохих. Знаешь, было бы неплохо, если б ты отдал рапорт.