— Я очень рад! — искренне воскликнул я.

— Еще бы не рады! — подхватила она. — Если б ваше начальство узнало, что вы солгали ради католической шлюхи… Вы хорошо сыграли свою роль, Бруно, я ни разу на вас и не подумала. Но ведь и вы ни в чем не подозревали меня, признайтесь! Не так уж вы и умны, как вам кажется.

— Я и не ждал от вас благодарности, — шепнул я. — У вас достаточно причин ненавидеть меня, однако действовал я лишь ради вашего блага — он бы убил вас, София, на пути во Францию. В этом я уверен.

— Вы просто повторяете глупую выдумку бедного Томаса. Джером пальцем бы меня не тронул. Он меня любит! — Рыдания поднялись в ее груди, и она отвернулась, подавляя слезы: гордая девушка не желала обнаружить передо мной свою слабость.

— Свою миссию он любит больше, — возразил я. — Но к счастью, дело не дошло до того, чтобы проверить, кто из нас прав, и вы остались живы.

— К счастью? О да, какое счастье! — с горечью подхватила она. — Семья отвернулась от меня, мой возлюбленный умрет в жестоких страданиях, и я никогда его больше не увижу. Ребенка, едва он родится, отнимут у меня, и я не смогу даже дать ему имя. А когда я оправлюсь после родов, меня потащат на допрос, и, если не посадят в тюрьму, отец отправит меня к тете, чтобы со временем выдать замуж за грубого, неотесанного фермера или какого-нибудь трактирщика, который согласится покрыть мой грех. И кому я обязана этим счастьем? Вам, Бруно, все вам! — На миг в янтарных глазах вспыхнул гнев, но у бедняжки не было сил даже сердиться, и этот яростный огонек быстро угас.

— Когда вы примете в объятия свое дитя — пусть даже это будет на миг, ваша ненависть ко мне смягчится хотя бы отчасти, — отвечал я, прямо глядя ей в глаза.

София откинула прядь волос с лица и ответила мне столь же искренним взглядом.

— К вам я не питаю ненависти, Бруно, — устало произнесла она. — Я ненавижу мир. Я ненавижу Бога. Ненавижу религию, которая внушает каждому, будто он один лишь прав и может карать других.

— Вы рассуждаете в точности как Томас Аллен, — сказал я и тут же пожалел о своих словах.

Но девушка, к моему удивлению, ответила слабой улыбкой.

— И мы видели, к чему приводят такие рассуждения. Бедный Томас! Нет, Бруно, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на ненависть.

— Значит, и ваша вера не устоит перед пытками?

Она уже почти смеялась, лицо ее на миг оживилось, как прежде.

— Моя вера, то есть то, что вы называете верой, была только попыткой угодить ему. Я бы поклонялась луне и солнцу, приносила бы в жертву дьяволу петуха в полуночный час, если б этим приворожила его.

— Как же, как же, мы с вами это обсуждали, — вздохнул я. — Но не стоит рассказывать об этом на допросе.

— Нет, Бруно, — покачала она головой. — На этот счет вы можете быть спокойны. Стоило мне провести два часа в тюрьме, и я поняла, что ни за что на свете не пойду в заключение даже ради папы. Ради Джерома пошла бы, но его уже не будет и он не сможет оценить мою верность, ведь так? А ребенок должен жить. Это единственное, о чем я думаю теперь.

Она замолчала, надолго опустила взгляд, уставясь на свои сложенные руки. Я не двигался и едва осмеливался дышать. Наконец она сунула руку в карман платья и вынула сложенную записку. Подошла ко мне, взяла за правую руку — рука все еще была перебинтована — и вложила в нее клочок бумаги. Стиснула на миг мои пальцы и заглянула мне в глаза. Вопреки всему, сердце мое прыгнуло, и я чуть было не сжал девушку в объятиях. Ее жестокая судьба напомнила мне участь моей возлюбленной Морганы — вот и еще одна девушка, такая же красивая и отважная, раздавлена, и на этот раз я прямо поспособствовал этому.

Я упорно цеплялся за мысль, что спас ей жизнь, но зерно сомнения было посеяно: что, если Джером Джилберт честно собирался доставить свою невенчанную жену во Францию? Никогда я не узнаю этого, никогда не узнает и она. Я чувствовал и боль, и сострадание, и ответственность за эту девушку и сделал бы для нее все, что угодно, — в другой раз я ее уж точно не подведу.

— Напишите мне, — шепнула она, тревожно оглядываясь на дверь — не подслушивает ли отец. — Напишите, как он умер, что говорил на эшафоте. Больше ничего не нужно. Вот адрес моей тети в Кенте. Завтра меня туда отвезут, и не думаю, чтобы я когда-нибудь вернулась в Оксфорд.

— Не может же ваш отец навеки изгнать вас!

Она покачала головой, сжала губы.

— Вы плохо знаете моего отца. Но если вы сделаете для меня это… — Не договорив, она легонько пожала мне руку, и я постарался не вздрогнуть, хотя рука болела.

— Непременно.

— Спасибо, Бруно. — И снова ее широко раскрытые глаза заглянули в мои, как будто что-то искали. — Если бы вы приехали в Оксфорд год тому назад, все было бы по-другому. Кто знает, а вдруг бы мы… Но что толку болтать о том, что могло бы быть. Теперь слишком поздно. — Она подалась вперед и легонько поцеловала меня в щеку — так легко, что я не был уверен, в самом ли деле ее губы коснулись моей щеки.

Напоследок София еще раз пожала мне руку и отпустила. Я направился к двери. Тяжело мне было, настолько тяжело, я что буквально согнулся под этой тяжестью. За спиной послышался шепот: «Напишите!» Я оглянулся: София пальцем водила по ладони, как бы подражая движению пера, и отчаянно пыталась изобразить на лице улыбку. Я кивнул, вышел и покинул ее навсегда.

Я вновь очутился в столовой. Ректор стоял все в той же позе. Его силуэт резко выделялся на фоне окна. Он повернулся, сложил руки на груди, и его глазки-бусинки уставились на меня.