— Обмерьте палубу и >набросайте план погрузки тяжеловесов. Вот… — я протянул ему список груза.

Мы мирно беседовали, пили кофе, полковник говорил о том, как надоела ему разбитая Германия, как хочется в свой коттедж в Гринвич, какие у него славные дочери, «и подумайте, близнецы!». Второй тем временем выполнил свою работу.

— Вот, пожалуйста, — сказал он, появляясь в каюте и передавая полковнику план погрузки.

— Так быстро? Ол райт! Значит забираете почти все. Ол райт, — повторил англичанин, убирая листок в карман и продолжая прерванный разговор. Минут через пять он встал, начал прощаться, очень благодарил за радушный прием, за скорое решение вопроса и неожиданно закончил словами:

— Все-таки я хотел бы повидать капитана.

Я позеленел от негодования. Каков гусь?! Кажется, все объяснили, все сделали, угостили по-царски и все же он требует капитана. Не может быть!

— Я, наверное, вас плохо понял, полковник. Вы ведь не сказали, что хотите видеть капитана?

— Именно это я и сказал. Хочу видеть вашего капитана, — упрямо повторил англичанин. Лицо его раскраснелось от выпитой водки, глаза, как мне показалось, глядели со злобной иронией.

— Хорошо, — холодно сказал я. — Прошу вас подождать в кают-компании, пока я поднимусь наверх и узнаю, сможет ли капитан вас принять.

Я молча провел его в кают-компанию, а сам, возмущенный до глубины души, постучал Михаилу Ивановичу. Он читал. Я рассказал ему о полковнике, сознательно затягивая разговор. Пусть «этот» посидит в одиночестве и подумает о своем поведении.

Когда я возвратился за >англичанином, он стоял и с интересом разглядывал портреты, развешанные на переборках.

— Капитан просит вас, полковник.

Мы постучали в дверь капитанской каюты и вошли.

— Чем могу служить? — спросил, вставая, Михаил Иванович.

— Я пришел выразить вам свое восхищение, — глаза полковника лукаво блеснули. — Я восхищен порядком на вашем судне. Мне приходится бывать на многих кораблях… После войны все так распустились, забыли о хороших традициях. Я восхищен вашими помощниками, их знанием английского языка, знанием дела, чистотой на судне… Я получил полную информацию по нужному мне вопросу. Я очень рад познакомиться с вами, господин капитан, — он вытащил визитную карточку и положил ее на стол. — Буду счастлив оказаться чем-нибудь полезным. А теперь не хочу мешать. Гуд бай, кэптен.

Я рассказал об этой сцене всем штурманам. Они были очень довольны. Даже высокомерный «томми» признал, что на советских судах знают дело, любят свои корабли и понимают, что такое капитан, нисколько не хуже, а может быть, и лучше, чем прославленные английские моряки.

Из Гамбурга «Аскольд» пошел разгружаться в Поти, а потом в Одессу. Здесь капитан и я получили предписание выехать в Ленинград.

В дождливый, холодный декабрьский день я уезжал. Получив билет, оставив вещи в камере хранения, я пошел на Приморский бульвар проститься с судном. «Аскольд» стоял на рейде еле видный из-за мелкой пелены дождя и тумана. Усевшись на парапет, я долго смотрел на огромный, расплывшийся корпус. Мне не хотелось расставаться с «Аскольдом». Я полюбил судно, его мальчишек, вспыльчивого «деда» и молчаливого капитана. Правда, мне всегда были тяжелы минуты расставания с судами. Как будто я покидал близкое существо. Наверное такое испытывают все моряки.

Екнуло сердце: может быть, чем-нибудь провинился? Да нет, все в порядке. Но тоскливое, сосущее чувство надвигающейся неприятности не проходило всю дорогу.

По приезде в Ленинград я сразу же отправился в пароходство. В коридорах встретил нескольких вюльцбуржцев. Они были взволнованы, шептались, передавая друг другу какие-то слухи, и тоже ждали новых назначений.

Через несколько дней меня послали капитаном на танкер «Грозный». Назначение было не ахти какое. В отделе кадров пароходства мне сказали:

— Поедете в Либаву. Туда с Черного моря привели танкер. Двигаться он не может. Слишком стар. Судно должно служить бункерной базой на Балтике, пока не восстановят разрушенные войной нефтебаки. Всего поедет двенадцать человек, позже подошлем остальных. Через две недели к вам подойдет первый теплоход за бункером. Ваше назначение временное.

На мой вопрос: «Почему меня сняли с «Аскольда»?» — начальник кадров отвел глаза и, нервно сцепив пальцы, ответил:

— Я же сказал — временно. И потом, ведь капитаном посылаем. В чем же дело?

Я попрощался и вышел. Повышение в капитаны не радовало. Какой же это капитан на судне, не имеющем своего хода? Но делать было нечего, надо ехать, а там, может быть, обстановка прояснится.

В Либаву поезд пришел ночью. Перед этим целую неделю шли ноябрьские дожди, но сегодня подморозило. Небо стало очень черным, появились маленькие холодные звезды. В проходной будке долго и нудно проверяли пропуска. Моряки ворчали. Хотелось скорее прийти на судно. В порту, покачиваясь на ветру, тускло светили редкие фонари. Команда танкера, спотыкаясь, пробиралась через разобранные рельсовые пути, груды ржавого железа, мотки колючей, теперь уже никому не нужной проволоки. Под ногами ломался ледок, покрывавший лужи. Танкер стоял на отдаленном причале у самого моря. Невидимые волны сердито шумели и бились в гранит. Еле различимый в темноте, страшным чудищем преграждая дорогу, лежал исковерканный фашистской бомбой кран. Танкер угадывался по густому черному пятну у причала.