Степанов очень болен. У него нарыв в горле. Доктор его «оперирует». Делает укол в горло. Степанов через несколько минут умирает прямо на стуле. Хорошо. Можно списать еще одного человека и разломить бирку. Умирает машинист Сеня Ушаровский. Он задыхается ночью в ревире. Некому помочь. Никто не дежурит в лазарете. Нет, лучше не болеть. Стопка клетчатых мешков лежит в углу на тумбочке. Все знают, для чего они приготовлены. Когда умирает моряк, немцы всегда ставят один и тот же диагноз: «Умер от болезни, привезенной из Советского Союза», — так записывается и в карточку.

Иван Иванович Хельм, лагерный переводчик, предприимчивый человек. Как-то он увидел у Вейфеля отличный ореховый портсигар с инкрустацией. Он повертел его в руках, прищелкнул языком и спросил:

— Отличная работа. Кто сделал?

Унтер нехотя показал на окна тюрьмы.

— Там многие этим занимаются. Запрещаем, но уж так смотрим… — Он растопырил пальцы и поднял руку к глазам.

— Понятно, понятно, — буркнул Хельм и пошел в барак комендатуры.

На следующий день. он. сделал, предложение Олегу Сныткину. Моряк славился как лучший резчик.

— Я организую мастерскую в помещении при комендатуре. Вы получите инструмент, материал, краски и будете делать портсигары, шкатулки, фигурки. Я знаю, что вы прекрасно режете по дереву. Продукция поступает мне. Вас никто не будет брать на другие работы. Поговорите с товарищами. Потом скажете мне.

— Хорошо, подумаем.

Сныткин передал этот разговор остальным, тем, кто умел резать по дереву. Посоветовались и решили, что предложение стоит принять. Во-первых, никто не станет выгонять их на работу, такая опасность существовала все время, во-вторых, они смогут кое-что услышать, работая в комендатуре, в-третьих, к ним в руки попадет инструмент, который не надо прятать, и можно утаивать часть изделий для больных.

Мастерская была организована. В ней работали: Сныткин, Иванов, Богданов, Балицкий, Шилин, Долженко, Устинов и двое архитекторов из французской группы. Решение было правильным. Как предполагали, так и вышло. Из мастерской резчиков широким потоком потекли в город портсигары и шкатулки. Их меняли на продукты, которые отдавали в ревир. Бедняга Хельм поражался низкой производительности труда в своей мастерской. Материал расходовался, а продукция была минимальной. На все вопросы Хельма резчики разводили руками:

— Много брака. Раньше-то мы этим не занимались. Учимся.

Переводчику приходилось принимать эти объяснения. Производство ему ничего не стоило, а то, что он иногда получал из мастерской, было подлинно художественными произведениями.

Произошло событие, которое потрясло весь лагерь. Первый побег из тюрьмы. Два трупа в клетчатых мешках выставлены на обозрение в ревире… Бежали два чеха из французской группы. Но слишком трудно, почти невозможно убежать из замка. Держали все в тайне, не, не посоветовались с нами, действовали в одиночку… Мы бы им рассказали о побегах, у нас уже был опыт. Правда, совершались они с работы, из города.

После вечернего «аппеля» беглецы спрятались на плацу в нише. Воспользовавшись темнотой, они пытались подняться на стену, но были обнаружены охраной. Чехи подняли руки. Они поняли, что попались. Согласно международным правилам, за побег им грозит только дисциплинарное наказание. Сейчас их отведут в карцер, посадят на хлеб и воду на несколько дней, тем дело и кончится. Но раздается команда Маннергейма. Унтера Вейфель и Гетц стреляют в упор.

А потом мусорная телега, запряженная интернированными моряками, на ней два мешка. И похороны на кладбище, где закопаны дохлые собаки. Это еще одно издевательство гитлеровцев над мертвыми.

Моряки часто отказываются выполнять ту или другую работу. Бункер ни на один день не остается пустым. Сидели там Агамов, Будик, Бабиченко, Паша Воротов, Вася Тарасов. Ваську так избили, что после этого он два месяца пролежал в ревире. Гитлеровцы не стесняются, продолжают избивать интернированных, повесили на видное место доску с расписанием дежурств по лагерю, ответственными за порядок назначены капитаны. Капитаны возмущены и подают очередной протест коменданту. Вот выдержка из этого документа.

«…если называть вещи своими именами, нас, вопреки нашей воле, произвели в чин лагерной полиции. История международных отношений не знает случая, когда у культурных народов нормы международного права были бы так грубо нарушены по отношению к интернированным, как это имеет место в ИЛАГ- 13. Поэтому тем более странно, что командование лагеря рассчитывает на нашу поддержку в соблюдении небывало тяжелого и оскорбляющего наше достоинство граждан Советского Союза режима.

Мы, интернированные капитаны судов Советского Союза, протестуем против: