В эту минуту к ним приблизились на своих конях Рен с мистером Чарли. При виде величественной «Англии», как торжественно окрестила Лика эту удивительную пару, так подходивших друг к другу молодых людей, девушкой овладело какое-то смешливо-задорное настроение. Она подошла к сестре, которая после беседы с Бэтси казалась ей такой ничтожной и пустенькой в одно и то же время, и, вперив в нее смеющиеся глаза, спросила:

— О чем вы говорили сейчас, Рен? Позволь полюбопытствовать? О новом спорте или о втором колесе велосипеда-мотора, или о новом количестве фунтов, которые ты свободно выжимаешь теперь правой рукой в обязательные часы гимнастики?

— Ни о том, ни о другом, ни о третьем, ты жестоко ошибаешься, моя милая, — холодно сверкнув на Лику своими бесцветными глазками, отвечала Ирина. — Барон Карл Карлович Остенгардт удостоил меня чести просить моей руки! — отчеканила она каждое слово, бросив на Лику гордый и самодовольный взгляд и проехала мимо нее с величием настоящей принцессы королевской крови.

Концерт должен был начаться в девять, но публика стала съезжаться значительно позднее. Уже какой-то, еще далеко неведомый миру, кудлатый композитор, подававший громадные надежды, как о нем говорили в публике, добросовестно отбарабанил с полдюжины плачущих вальсов при почти пустом зале, когда, наконец, избранное общество начало наполнять его.

Лика стояла перед трюмо крошечной дамской уборной, уже совсем готовая к своему выходу перед публикой. В своем белом платье какого-то необычайного фасона, созданном красивой фантазией Марии Александровны и похожим на белую одежду ангела, испещренном прошивками и кружевами на белом же шелковом транспаранте, с веткой белой магнолии, словно нечаянно запутавшейся в волосах, величаво, по новому красивая Лика, казалась теперь каким-то неземным видением.

— Святая Женевьева! — говорил Анатолий, с нескрываемым восторгом любуясь сестрою, поминутно подбегая к ней в качестве распорядителя.

— Ах, прелесть! — могла только поддакнуть ему Бэтси Строганова.

В голубом шелковом платье с букетиками незабудок, приколотыми у пояса и в пышных русых волосах она казалась, премиленькой в этот вечер. На Лику она смотрела таким восторженным взглядом восхищения, что скромная Лика даже сконфузилась, наконец.

— Волнуешься? — спросил Горный сестру, продолжая оглядывать ее костюм и прическу, — хочешь я позову маму?

— Ах, нет! — с искренним испугом вырвалось из груди Лики. — Нет, нет! не надо, а то мама сама будет волноваться при виде моего волнения, и мы только взбудоражим одна другую.

То, что собиралась петь Лика, требовало настроения, подъема и громадной дозы воображения.

Это воображение и должно было способствовать ее будущему успеху. Оно перенесет ее далеко, за тысячу верст, в ту чудную страну, о которой будет говорить ее песенка. Нет, тысячу раз нет! Она, Лика, не хочет видеть никого до своего выхода, по крайней мере.

— Уйди и ты, Толя, и вы, очаровательная Бэтси, уйдите! — сказала она. — Простите меня, но у меня настоящая артистическая лихорадка. Я волнуюсь. Не судите же меня за это!

— Как жаль! — разочарованно произнесла Строганова, — а я к вам моего кузена Силу привести хотела. Вы должны познакомиться с ним, повторяю вам. Он замечательный человек, Лика, и может быть очень полезен для дела вашего общества. Только предупреждаю вас: он совсем, совсем не светский человек.

— Да ведь и вы не светская, Елизавета Аркадьевна, — рассмеялся Толя, — а это не мешает вам, однако… — он запнулся на минуту и потом докончил после небольшой паузы. — Дружиться с такой светской особой, как наша сестричка m-lle Рен.

— Приведите мне вашего кузена после моего выхода, — успокоила девушку Лика, — тогда я и познакомлюсь с ним, а теперь простите великодушно!

И она шутя выпроводила из артистической комнаты молодежь.

Странное чувство сейчас охватило Лику, совсем иное чувство, нежели то, которое предшествовало ее пению в Милане более года тому назад.

Тогда настоящее артистическое волнение захватило ее. Тот святой огонь, о котором говорили и синьор Виталио и тетя Зина. Тогда Лика сознавала, что цель ее была собрать возможно большие деньги в пользу бедных недостаточных русских жителей заграницей, больных и слабых или нищих неаполитанских рыбаков. Тогда она знала святую цель этих двух концертов — цель спасения голодающих. А тут? Цель процветания филантропического общества, общества, которое как казалось ей, Лике, по крайней мере, мало достигало своей цели, не могла захватить молодую девушку.

Это ли — могущая удовлетворить душу, благая цель?

Лика гнала от себя эти тревожные мысли, ища успокоения и не находя его.

Смутно с эстрады до нее долетали звуки рояля. Очевидно, это была импровизация лохматого композитора. Она старалась внимательно слушать их, чтобы развлечься немного и ни о чем не думать, чтобы обрести хотя некоторое спокойствие перед выходом на эстраду.

Легкий стук в дверь заставил вздрогнуть молодую девушку.

— Il est temps — mademoiselle. Ayez l’obligence de me suivre, [17] — появляясь на пороге уборной, произнес почетный распорядитель концерта, граф Стоян.