Лучше всех выступала Ахмадулина. Она стояла на трибуне красивая и трепетная и тоненьким голоском говорила мудрые вещи. Она сказала: «Не понятно, зачем с таким надрывом здесь поют о любви к Кочетовым. Я тоже люблю Пушкина и Блока. И это просто дело вкуса и образования, а не предмет спора…»

Я не выступал. С опухшей харей сидел в первом ряду и подкидывал реплики.

Как у тебя со сценарием? Почему ты ничего мне не говорил, не писал?… И вообще, я очень хочу видеть тебя, собаку.

Как твое здоровье? Напиши обязательно.

Целую, скучаю. Гия.

Это самое длинное письмо в моей биографии.

1968 г.

Здравствуй, друг.

Срок отбыл. Два месяца провалялся в больнице такой желтый, что по сравнению со мной великий кормчий Мао показался бы просто рядовым китайцем. Единственное утешение, что у меня там был свой персональный горшок. Правда, такие были у всех желтушников и пулеметчиков. Пулеметчики — это дизентерийники.

Сейчас на воле. На даче доделываю сценарий. Чувствую себя ничего. Только пока слаб.

Нельзя: ничего есть, ничего пить, находиться на солнце, ходить, трястись, поднимать тяжелое и т. д.

Капитана Афанасьева я знаю. Мы на нем катались с Ниточкиным вокруг Кильдина, снимали всякую дрянь. Один кадр вошел даже в картину. Кораблик неплохой. Мне только не нравится, что он подолгу околачивается около причала. Если так будет и при тебе, ничего в этом хорошего нет.

Вообще в том, что тебе не дали визу, нет ничего хорошего! Ну, ничего, ты немало ждал, подожди еще. Уверен, что это временно.

До десятого буду на даче. Приезжай.

После десятого буду в Тбилиси — приезжай. Я имею в виду июнь.

Я по тебе соскучился. Поцелуй маму и передай ей от меня самый горячий привет.

Гия Данелия.

18.05.68

Дорогой Виктор.

Письмо я тебе написал, это я хорошо помню. Точно так же, как заклеил конверт и надписал адрес. А вот что с ним стало дальше — не знаю. То ли я его отправил, то ли оно лежит у меня на столе в Москве…

Дела мои весьма паршивые. Работать трудновато, актера на главную роль нет, чувствую себя хреновато.

Главное, никак не могу понять, про что я снимаю фильм и как его надо делать. Меня все спрашивают, что я поведаю человечеству, какие мысли будут глаголить с экрана, а я загадочно улыбаюсь: не могу же я признаться, что никаких мыслей у меня и в помине давным-давно нет и что снимаю я не ради идеи, не ради славы, не ради даже денег, а просто так, потому что хочется нырнуть в этот мирок, какой я выдумал, и побарахтаться там, пока меня оттуда не извлекут за волосы!

Тебя я люблю и скучаю без тебя. Думаю, мы с тобой связаны на всю жизнь и еще не раз поработаем вместе. А что? Давай на будущий год махнем куда-нибудь и напишем чего-нибудь непонятное! Если я, конечно, не подохну за это время. Ну, ладно!

Передай самый горячий привет маме.

Целую. Гия.

1971 г.

Здравствуй, Виктор!

Очень скучаю по тебе. Если будет время — приезжай. Правда, я уже не собутыльник — вылечился… но с удовольствием сижу за столом и смотрю, как надираются другие. Если захочешь — черкни.

Дела идут медленно — никак не могу сообразить, как испоганить лучше «Хаджи Мурата» Толстого.

Приезжай.

Наказы:

1. Не поддавайся настроению окружающих еврейских музыкальных уклонистов, не пиши музыку! Ты — молод! Еще рано тебя убивать!

2. Нежно целую твою маму, всех твоих невест и тебя, гад паршивый.

3. Пить бросил недавно

4. Шпаликов напилил 6 страниц и, удивленный своей выдержкой, пьет третью неделю.

5. Привет. Гия.

1973 г.

Гия, я знаю, что грузины, абхазцы, татары, монголы и евреи есть источник всего зла на земле. Именно поэтому я и решил воскресить на страницах широкой прессы твое бериевское имя. Ты ведь никакой не грузин, а менгрелец или что-то еще более ужасное.

Сколько раз в день тебе ставят клизму с берием (прости, барием)? Два дня назад мне ставили пять раз. Половина берия продолжает сидеть в моих кишках и сегодня.

Гия, хочу поговорить с тобой о похоронах. Конечно в принципе, у тебя, как Почетного Гражданина Тбилиси, на этот счет все будет в порядке. На всякий случай хочу тебе напомнить, что у нас есть бивень мамонта [27] . Он уже надпилен. Только что по ТВ передали чрезвычайное сообщение о краже двух мамонтовых бивней из музея в Париже. Каждый оценивается в 1 000 000 долларов. Если учитывать инфляцию, то все равно нам с тобой хватит на такие поминки, которые войдут в историю не только России, но и привыкшей к безумным застольям Грузии.