Это выглядело неправдоподобно. Но Омрылькот слушал, подозревать Млеткына во лжи у него не было оснований: с чего это в таком серьезном деле шаман будет выдумывать? Птичьи голоса… Может, это каким-нибудь образом связано с именем самого учителя, с именем, родственным священному Ворону?

— Однако у наших русских не видно шеста с металлической бечевкой и нет накладок на ушах, — заметил Каляч.

— Может, не успели распаковать. Пока надобности нет, — предположил Млеткын.

В чоттагин вошел Локэ. Он аккуратно поставил к стене санки с полозьями из моржовых бивней и подошел к столику. Женщина принесла ему рыбы.

— О чем говорил вам учитель? — спросил его Омрылькот.

— Очень много разговору было, — серьезно ответил Локэ. — Потыр Каколевич говорил, а Тэгрын сильно потел. О новой жизни рассуждали. И если мы будем усердны, то к концу зимы начнем различать знаки и узнавать начертанное.

Локэ рассказывал обстоятельно, стараясь припомнить слова учителя, переведенные Тэгрыном.

— На хорошо выделанных тонких шкурках, сшитых вместе, начертана эта мудрость, как у русских шаманов — попов…

— На попов, что ли, вас будут учить? — усмехнулся Каляч.

— Коо, — пожал плечами мальчик. — Может, и так… Но главное — мы будем делать революцию!

— Что? — переспросил Млеткын.

Он уже слышал это слово. В Сан-Франциско. Американцы много говорили об этом. То, что произошло в России, и называлось этим металлически звенящим словом.

Когда насытившийся мальчишка вполз в полог, Млеткын сказал:

— В Красной Силе много опасного, грозного для нашей жизни.

— Оружие? — спросил Каляч.

— Оружие и у нас есть, — заметил шаман. — Они лишают свободы тех, кто препятствует их делам.

— Связывают или сажают на цепь? — предположил Омрылькот.

— Запирают в сумеречном доме.

— Какомэй! [15] —дружно воскликнули слушатели.

— Человек не видит ни настоящего света, ни друзей — его увозят далеко от родной земли…

— Наказание тоской, — уразумел Омрылькот. — Как это жестоко!

— Что же нам делать? — шепотом спросил Каляч.

— Внешние силы могут оказаться на нашей стороне, — важно заявил Млеткын, поймав на себе недоверчивый взгляд Омрылькота. — Проявление внешних сил может быть разным — бедствие какое-нибудь… снежная лавина, скажем… или что другое…

Омрылькоту оставалось только дивиться про себя хитрости шамана: вероломство у него в крови, но настоящей силы нет, потому что Млеткын по натуре человек ленивый.

Млеткын, пряча голову в просторный капюшон, отороченный росомашьим мехом, шагал под мокрым ветром, дующим с моря: он торопился к себе.

— Кыкэ вай! Всю воду мне расплескал! — неожиданно услышал шаман.

Оказалось, он столкнулся с Наргинау, хозяйкой соседней яранги.

Ручеек замерзал. Воды оставалось на самом донышке ямок, и надо было долго скрести по льду ковшиком, чтобы набрать ведро питьевой воды. Пройдет еще несколько дней, и она исчезнет совсем. Придется добывать из снега или льда.

— А, Наргинау! — воскликнул шаман. — Ты все молодеешь. Тоскуешь, однако, по своему тангитану?

— Чего уж тосковать по нему, — вздохнула Наргинау. — Он уехал, забыл меня. Приворожил бы мне нового тангитана.

— Уж слишком он для тебя молод, — укоризненно заметил шаман, примечая про себя, что Наргинау сейчас в той самой поре, когда любая женщина сладка, как перезревшая морошка: дотронься — и брызнет соком.

— Я говорю о другом, о том, который волосатый и с усами, — пояснила Наргинау. — Он мне мил. Даже во сне его видела. Ты уж помоги мне, нашли на него какой-нибудь уйвэл [16] .

«А не худо бы привязать милиционера к здешней женщине. Конечно, настоящий мужчина никогда не выкажет своей зависимости… И все же…» Шаман хорошо знал, что женщина способна толкнуть человека на большие безумства.

— Ты сшей мне зимние рукавицы, — попросил Млеткын. — Мне придется просить богов на скалах Сенлуквина. А там холодно, воет ветер, и камень жгуче-холодный, голая рука к нему примерзает.

Это было обещание, и Наргинау обрадовалась:

— Сошью тебе рукавицы! Теплые, двойные, из самого лучшего белого камуса!

— Только помни: чтобы мездра была мягкая, как женское бедро, — попросил Млеткын.

Наргинау скрылась в темноте.

Глядя ей вслед, Млеткын думал о том, что Наргинау очень неуютно одной: разве может быть настоящим домом яранга без мужчины? Это все равно что трубка без табака, ружье без патрона…

Дверь в его жилище была прикрыта. Млеткын шагнул в дымный чоттагин, теплый, пахнущий свежей вареной рыбой.

Первая пурга накинулась на Улак с такой яростью, словно старалась наверстать упущенное за короткое лето. Все потонуло в белой кипящей пелене. Чуть ли не ползком Драбкин с Сорокиным добрались до школы и затопили печку. Пламя рвалось так, что Сорокин всерьез опасался пожара: искры могли попасть на деревянную крышу и воспламенить ее. Железная дверца печи дребезжала, а огонь ревел, как в паровозной топке.