— Гибель?

— Да.

Со скал сыпал сухой снег. В понижениях угадывались развалины жилищ, и Тэгрын подтвердил, что здесь когда-то жили чукчи. Потом эскимосские племена прогнали их из этих мест, но и эскимосов осталось не так много, чтобы широко расселиться.

— А сейчас есть вражда между чукчами и эскимосами? — спросил Сорокин.

— Каждый день нету, — простодушно ответил Тэгрын. — Иногда только… но старики не любят этого. В Улаке почти половина женщин родом из Нуукэна.

— А сами нуукэнцы женятся на чукчанках?

— Нет, — ответил Тэгрын.

— Почему?

— Настоящая женщина не выйдет замуж за эскимоса! — решительно заявил Тэгрын. — Разве вы не заметили: в нашем селении почти никто не говорит по-эскимосски, зато каждый нуукэнец знает чукотский язык.

— Ты думаешь — это хорошо? — спросил Сорокин.

— Не знаю, — ответил Тэгрын. — Так повелось…

— Советская власть против того, чтобы один народ считался хуже другого, — сказал Сорокин. — Все должны жить в дружбе.

— А мы и живем в дружбе, — добродушно ответил Тэгрын. — Не ссоримся, не ругаемся.

— А девушек не отдаете замуж.

— Так кто же пойдет? — удивился Тэгрын. — За эскимоса разве пойдет настоящая женщина?

Разговор был трудный, и Сорокин прервал его, погрузившись в раздумья.

В этом заброшенном краю имелся свой национальный вопрос, который на первый взгляд был незаметен. Но кое-какие наблюдения на этот счет учитель уже сделал. Сам язык оказался удивительно верным источником сведений. Все, что относилось к себе самому, к своему народу, чукчи отмечали приставкой — лыги, что означало — истинный, подлинный, правильный. И сам чукча называл себя «лыгъоравэтльаном» — человеком в истинном, в правильном значении этого слова. И жилище его было «лыгэраном», «подлинным жилищем», соответственно обозначалась обувь, одежда, а женщина называлась ни много, ни мало — «лыгипэвыскэт» — «настоящая женщина». Сам же язык именовался «лыгэвэтгав», то есть «истинная речь», верный источник знаний об окружающей жизни, кладезь всяких мудростей. Надо отдать должное: лыгэвэтгав оказался языком богатым, гибким, способным выражать даже такие понятия, которые ранее не были известны чукчам. Порой на уроках Сорокин увлекался и придумывал с помощью своих учеников названия на первый взгляд мудреные, но точные. Когда зашла речь о домашней птице тангитанов — петухе, то после долгих поисков было найдено такое название: «клегтанныгатла», что переводилось весьма неуклюже, «самец-тангитан-птица», но зато ни у кого из чукчей оно не вызвало сомнений. Сорокин вживался в лыгэвэтгав.

Обогнули один мыс, другой. На исходе был уже третий час пути.

— Вон Нуукэн, — Тэгрын показал оленьей рукавицей.

Но как Сорокин ни напрягал зрение, не мог он увидеть ничего похожего на человеческое жилье. Всюду высились нагромождения заснеженных скал. Мелькнул торчащий из черных камней крест — памятник Семену Дежневу, а чуть дальше — труба, над которой вился дымок. Значит, жива Лена. Недели три назад она прислала отчаянное письмо — просила угля. Тогда в Нуукэн снарядили караван собачьих нарт с пятнадцатью мешками топлива и в придачу послали оленью тушу, выторгованную у кочевников за десять плиток кирпичного чая.

Сорокин вспомнил последнюю встречу с Леной поздней осенью на обратном пути из Америки… Думая о ней, он испытывал теплое волнение и радость от того, что снова увидит девушку, услышит ее голос.

Почуяв близость жилья, собаки потянули сильнее, и парта быстро достигла тропы, ведущей наверх.

Покрикивая на собак, Тэгрын повел упряжку к зданию школы. Леночка в цветастой камлейке с остроконечным капюшоном, отороченным мехом полярного волка, в нарядных белых торбазах, в замшевых вышитых перчатках стояла возле домика. Большие синие глаза ее выделялись на посмуглевшем лице.

— Петя! — Она бросилась навстречу, но внезапно, словно наткнувшись на невидимую преграду, остановилась, сняла перчатку и протянула руку.

— Здравствуй, Петя.

— Здравствуй, Лена. Здоровье, я вижу, у тебя хорошее?

— Да и ты выглядишь неплохо. Пополнел даже.

Стоявшие рядом с учительницей эскимосы чинно поздоровались с Сорокиным.

— Ну, пошли, погреемся. — Лена повела Сорокина за собой.

В комнате под потолком висела настоящая керосиновая лампа.

— Откуда у тебя это чудо? — удивился Сорокин.

— У Татмирака нашла! Она у него валялась без дела. И керосина целый бочонок был.

— А ведь я приехал за тобой, — сказал Сорокин.

— За мной? — удивилась Лена.

— Ну да! Мы устраиваем новогоднюю елку! Приглашаем тебя и твоих учеников.

— Петя! Какие вы молодцы! Вот здорово придумали! — воскликнула Лена. — Надо предупредить людей.

Когда они пришли в ярангу Утоюка, там уже толпился народ — собрались родители учеников. Они обступили Лену и принялись наперебой расспрашивать об этом тангитанском обычае.

— Это очень веселый праздник! — объясняла Лена, путая русские и эскимосские слова. — Мы будем много петь и плясать!

Один дряхлый эскимос со слезящимися глазами попросил тишины и сообщил, что знает об этом обряде. Он как-то зимовал у своих дальних сородичей, живущих на Алеутских островах. Там с незапамятных времен исповедуют русскую веру.

Уговорившись выехать завтра поутру, Сорокин с Леной отправились в школьный дом. Темное небо ярко прочерчивал Млечный Путь. Чукчи называют его Песчаной рекой — если приглядеться, на ее берегах можно увидеть путников, застрявших вместе со своими санями.