Тэгрын принес Сорокину дымчатые очки.

— Надень, без них нельзя, — объяснил он, — глаза будут болеть.

В Улаке все носили такие очки или же специальные кожаные накладки на глаза, похожие на полумаски с узкой прорезью.

Тихими вечерами Сорокину часто мерещилась гармошка уехавшего Драбкина, и он боялся, что у него начинаются галлюцинации. Гармошку милиционер, по всей видимости, забрал с собой: ее не было на обычном месте, под столом у кровати. Но однажды Петр шел по селению и вдруг отчетливо услышал, как кто-то наигрывает «Светит месяц». Удивленный, Петр остановился, прислушался. Музыка доносилась из яранги Наргинау.

В чоттагине на бревне-изголовье сидела Наргинау. Наклонив голову, она довольно ладно играла на гармошке, вкладывая в исполнение что-то свое, собственное. Сорокин топнул несколько раз ногой, сообщая по чукотскому обычаю о своем приходе.

— Кыкэ! Сорокин! — воскликнула Наргинау и, засмущавшись, осторожно сунула гармошку в полог.

— Кто тебя научил играть?

— Драбкин, — просто ответила Наргинау. — Он меня учил.

Женщина замолчала и горестно вздохнула.

— Не надо было ему ехать с Калячом, — прошептала она. — Он — плохой человек. Может погубить.

Голос Наргинау задрожал, и она заплакала.

— Не бойся, — сердце у Сорокина сжалось. — Сеня все знает про Каляча. Он будет осторожен.

— Млеткын дал Калячу сильное заклинание, и я боюсь…

— Шаманские заклинания бессильны против красного милиционера, — твердо сказал Сорокин невесть откуда пришедшие слова.

— Правда? — с надеждой спросила Наргинау. — А то они все шепчутся, шепчутся. Наверно, затевают что-то…

— Кто шепчется?

— Омрылькот и другие, и Вамче вместе с ними, — дрожащим голосом сообщила Наргинау.

— Это они от страха перед новой властью, — твердо сказал Сорокин. — Боятся, поэтому и шепчутся.

— Это верно, — согласно кивнула Наргинау. — Я поставлю чайник.

Пока чайник согревался на жирнике, Сорокин попросил Наргинау что-нибудь сыграть.

— Только я плохо играю. Можно, я буду помогать пением?

— Хорошо, — обрадовался Сорокин.

Голос у Наргинау оказался очень приятным, низким, идущим как бы из глубины груди. Сначала она спела старую солдатскую строевую песню «Соловей, соловей, пташечка». Она правильно выговаривала слова, но, по всей видимости, не понимала их значения. Потом спела «Дуню-тонкопряху», «Позарастали стежки-дорожки» и совсем неожиданно романс «Отцвели уж давно хризантемы в саду».

Романс Наргинау пела с таким чувством, будто понимала, о чем он.

— Знаешь, о чем эта песня?

— Эта песня о любви и цветах, — улыбнулась Наргинау. — Цветы увядают осенью, чернеют, превращаются в прах, их уносит ветер, и только любовь остается, потому что нет такой силы, которая может разрушить ее.

Конечно, это был весьма вольный перевод, но, видно, Наргинау именно так понимала слова старинного романса.

— Ты хорошо поешь, — похвалил ее Сорокин. — Приходи в школу, будешь нам подыгрывать на гармошке, как Драбкин.

— Только я сразу не сумею, как он, — засмущалась Наргинау, явно польщенная предложением учителя. — Мне сначала надо самой выучить песню.

— Ну что ж, так и будем делать.

За чаепитием Наргинау рассказала о своей недолгой супружеской жизни.

— Меньше года мы прожили вместе. Тот, кто навечно уходит в море, оставляет несчастными своих близких.

Наргинау подлила Сорокину чаю.

— Теперь я шью всем в Улаке, — сказала она. И гордо добавила: — Никто еще не превзошел меня в этом! Даже шаман Млеткын заказывает мне камусовые рукавицы.

С северо-западной стороны известий не было — никто оттуда не приезжал. Для жителей побережья Ледовитого океана наступило трудное время: кончались запасы пищи от осеннего забоя моржей, в плотных льдах трудно было найти разводье и добыть нерпу. Белые медведи ушли южнее, где ветер расшатал ледовый покров и кромка чистой воды была недалеко от берегов. В это время людям не до поездок для гостеваний.

После второго урока Сорокин уже мог гасить жирники, и занятия шли при дневном свете. Южные окна оттаивали — в них можно было уже смотреть на лагуну, на дальние холмы и едва очерченный на горизонте горный хребет.

Шел урок русского языка. Сорокин объяснял грамматический род. Он радовался тому, что ученики против обыкновения внимательно слушали, не перебивали его.

— Русские считают, что стол — мужчина, дом — тоже мужчина, а, скажем, крыша дома — женщина, — увлеченно говорил Сорокин, прохаживаясь по классу. — Когда мы говорим о женщине-крыше, то вместо ее названия можем сказать — «она», в то время как стол и дом — это «он»…

— А теперь скажи нам, Кымынэ, кто такой стол?

— Мужчина! — бойко ответила девочка и победно посмотрела на соседа — Унненера.