— Приходится пользоваться? — спросил Сорокин.

— В сильный туман помогает, — ответил Омрылькот. — Хорошая вещь. Иногда смотришь — как живой!

Но в этот день компас не понадобился: стояла ясная, тихая погода. Гребцы вставили весла в уключины, и вельбот поплыл, огибая льдины, уходя все дальше и дальше от ледового берега на тропу моржей.

На носу судна стоял Каляч. Он то и дело прикладывал к глазам бинокль. Рядом с ним надувал пыхпых Пэнкок. Каляч еще не простил ему похищения, но на промысле нет места личным обидам, и в вельботе тесть разговаривал с непризнанным зятем, словно ничего и не случилось.

Едва отчалили, Омрылькот умолк. Начиналась серьезная работа, тут нет места пустым разговорам.

Часа через полтора увидели первых моржей. Каляч указал рукой направление, и гребцы налегли на весла. Пэнкок привел в боевую готовность гарпуны, зарядил винчестер.

— Бери мой винчестер. Он пристрелян бить в середину, — предложил Сорокину Омрылькот.

Винчестер Омрылькота был ухожен и чуточку переделан, как это водилось у каждого чукотского охотника. Прежде всего был намертво зафиксирован прицел. Обычно метров на пятьдесят. Сняты «лишние», по мнению охотника, части.

Вельбот приближался к льдине, на которой лежали моржи.

Огромные животные пока не подозревали о надвигающейся угрозе. Но вот один встревоженно оторвал ото льда клыкастую голову, огляделся вокруг. За ним приподнялся второй, третий. Видно, моржи почуяли опасность. А тем временем гребцы вовсю налегли на весла. Можно было только дивиться их мастерству: не слышно было ни единого всплеска. Весла опускались в воду, словно ножом резали ее, и снова стремительно взмывали вверх, роняя на поверхность редкие капли.

Пэнкок и Каляч стояли на носу лодки. Один держал винчестер, другой гарпун. Вот уже льдина совсем близко. Грянул выстрел, за ним еще — и два моржа остались на льдине, воткнувшись клыками в рыхлый подтаявший снег. Остальные четверо мгновенно скользнули в воду и нырнули в глубину.

Завороженный зрелищем, Сорокин забыл, что держал в руках винчестер.

Вельбот причалил к льдине, и охотники, качнув ее, выпрыгнули на лед. Теперь можно было громко разговаривать. Оба моржа оказались убитыми наповал.

— Хорошие моржи, жирные, — удовлетворенно произнес Омрылькот, трогая носком торбаза еще теплые туши.

Это была первая добыча. Она будоражила и волновала людей, вырывала возгласы восклицания, слова радости. Острые ножи вонзились в туши, и через несколько минут на льдине распластались моржовые кожи с толстым слоем жира и гора дымящегося мяса.

В сторонке шаман Млеткын разжег примус и поставил на него котел с морской водой, смешанной с пресной, снеговой, набранной здесь на льдине.

Опьяненные первой добычей люди не знали, за что хвататься в первую очередь: то ели кусочки сырой печени, то черпали кровь, набравшуюся в жировых складках, то принимались жевать хрящи из ластов. Омрылькот нарезал моржовое сердце и бросил кусочки в котел.

Вельбот, видимо, не мог поднять больше двух моржей, и поэтому охотники уже не торопились. Они спокойно ожидали, пока сварится моржовое сердце. Лица у всех были перемазаны кровью и жиром, но никто не обращал на это внимания. Сорокин не отставал от охотников. Правда, он не решился вонзить свой нож в тушу, но помогал таскать мясо в вельбот, скатывал моржовые кожи следуя примеру Омрылькота, пробовал куски теплой печени и даже отважился отпить несколько глотков крови.

Где-то неподалеку охотились два других улакских вельбота. Меж льдин сновали суда нуукэнцев и инчоунцев. Здесь должны были быть охотники даже из Уныина. Пролив был широк, и места хватало всем — и чукчам, и эскимосам Большого и Малого Диомидов, и охотникам из Кыгмина, мыса Принца Уэльского.

Вскоре поспело моржовое сердце — полусырое, но горячее и удивительно вкусное. За едой Омрылькот продолжал рассказывать Сорокину о премудростях моржовой охоты. Потом не спеша пили чай. Давно у Омрылькота не было такого настроения. Всю зиму его одолевали мрачные мысли и предчувствия. Ему казалось, что за это время он так и не видел настоящего дневного света, так и просидел при тусклом мерцании жирника. Он просыпался ночами и среди воя пурги слышал голоса предков, давно ушедших сквозь облака. А войти в сношение с ними значило признать свою собственную старость и облачиться в белоснежные штаны из шкуры зимнего оленя. Человек, надевший белые штаны, как бы отрешался от жизни и ожидал удобной оказии для того, чтобы перейти в мир спокойствия. Если приходила болезнь и забирала его, никто особенно не печалился — ведь человек уже носил белые штаны! А если он дряхлел настолько, что уже не мог заботиться о себе сам — он просил близких помочь ему переступить порог жизни.

Нет, Омрылькот еще не собирается надевать белые штаны! Он еще поживет, он еще себя покажет! Слишком рано обрадовались тангитаны!

Недалеко от льдины, низко стелясь над водой, пролетела стая уток. Шум крыльев прервал размышления Сорокина. А он думал о Лене… Что же случилось? Почему так переменилась Лена? Почему? Кто-то из мудрецов сказал: разлука убивает любовь… Да, но другие, не менее мудрые, утверждали, что, наоборот, разлука укрепляет чувство, проверяет его настоящую силу. Кто же из них прав? Внешне Лена все та же — нежная и внимательная, но Петр чувствует, что это дается ей с трудом, будто Лена хочет преодолеть какую-то преграду и… не может. Она не говорит ничего, думает, все уладится, думает, ее состояние временное и скоро пройдет. Но он-то видит…