— В расщелину, — ответил Курам.

Он шел впереди Маранжа и Гютри.

— Вот он!

В два прыжка Гютри, Маранж и Фарнгем присоединились к нему.

Они увидели человека, лежащего без движения в расщелине.

Голова его обросла рыжей, как у лисы, шерстью; пучки такой же шерсти торчали на щеках. Голова была в форме усеченного куба, и челюсть казалась поставленной прямо на плечи. Лицо цвета торфа, плоские руки, оканчивающиеся необычайно короткой кистью, в общем напоминавшей клешню краба; ступни ног еще более короткие, с зачаточными большими пальцами и покрытые как бы роговидным веществом. Широкие плечи и грузный торс оправдывали кличку.

Лежащий был почти обнажен; на голове и на груди запеклась кровь; за пояс из невыделанной шкуры были заткнуты зеленый топор и каменный нож. Рядом лежали две стрелы.

— В него попали три пули, — заметил Курам… — Но он не убит. Прикончить его?

— Боже тебя сохрани! — испуганно воскликнул Маранж.

— Это заложник, — флегматично пояснил Гютри.

Он нагнулся и поднял Коренастого, как ребенка. Послышалось какое-то рычание и просвистели шесть или семь стрел, из которых две попали в Курама и Гютри. Гигант разразился смехом, а Курам жестами объяснял невидимым врагам, что их нападение бесплодно.

Зоркий глаз Фарнгема искал, где бы они могли укрыться. Приблизительно на расстоянии пятидесяти метров виднелся кустарник, могущий укрыть двух-трех человек.

— Что же мы предпримем? — спросил сэр Джордж.

— Необходимо внушить им страх. Нападение не должно остаться безнаказанным. Стрелять!

Гютри, вскинув к плечу свой карабин, выстрелил в темную массу, мелькнувшую в кустарнике. Раздался взрыв и вслед за ним неистовый рев; тело подскочило и упало бездыханным.

— Бедняга! — вздохнул Филипп.

— Не будем расточать сострадание, — возразил Сидней, — эти бедняги — убийцы по призванию и людоеды по принципу. Другого способа показать им нашу силу нет…

Он взял в охапку находящегося без чувств раненого и направился к стоянке. Белые слуги уничтожили все прикрытия, еще не снесенные Маранжем и Гютри. Теперь на расстоянии ста метров ни один человек не мог бы укрыться, несмотря на всю свою хитрость.

Сидней положил раненого рядом с гориллой. Гертон сделал перевязку, во время которой раненый, не приходя в сознание, несколько раз простонал.

— Он не так опасно ранен, как эта горилла, — сказал Гертон.

Курам смотрел на Коренастого со страхом и ненавистью.

— Лучше бы его убить, — сказал он. — А то все время придется его караулить.

— У нас есть веревки, — сказал Гютри, зажигая трубку. — Ночь пройдет спокойно, а там посмотрим.

Сняв маску и металлический плащ, Мюриэль задумалась, смотря на яркий Орион, созвездие родной земли, и на Южный Крест, символ неведомой страны. Филиппа очаровывала эта девушка, подобная феям, лесным нимфам или ундинам, выплывающим из омута в ночной час. Среди зловещей тишины все его помыслы сосредоточивались на ней.

И от этого становилось еще более жутко. Филипп бледнел при мысли, что ей угрожала еще большая опасность, чем мужчинам.

— Не можем ли мы что-нибудь сделать для этих бедняжек? — спросила она, указывая на самок-горилл.

— Они в нас не нуждаются, — ответил он, улыбаясь. — Их царство — целый лес, где произрастает в изобилии все, что составляет благополучие горилл.

— Но смотрите, ведь они не уходят. Они проявляют явную тревогу. Должно быть, они боятся рыжих Коренастых. Но ведь те на них не нападали?

В шепоте Мюриэль было что-то таинственное, и то, что она была затеряна в первобытном лесу среди тех засад, которые на заре человечества угрожали и ее прародителям, от которых сильнее, чем самые тысячелетия, отделяли ее изящество и красота, придавало девушке еще большее очарование.

— Они не напали на горилл, — ответил Филипп, — потому что должны беречь оружие.

— Для нас, — произнесла она со вздохом, повернувшись в сторону Айронкестля, оканчивающего перевязку.

С сердцем, исполненным трагического покоя, впитывал в себя Филипп звездное пространство, подернутый пеплом жар костра и эту гибкую девушку-американку, подобную девам бледного острова, где когда-то жили языческие божества, увлекавшие своими чарами св. Григория.

Гертону выпало сторожить последним. С ним вместе держали стражу трое черных, с помощью которых было установлено наблюдение за всей просекой.