Пришли. Билеты по 400 рублей за стихи. Показалось неожиданным, что в пятницу людей, выбравших стихи вместо караоке, набралось человек 50 вместе с родственниками и любовницами, но за это спасибо. «Самая читающая страна, сплошное разводилово», – подумал Сергеев.

Леша на вечер не поехал, в тот вечер «кони» рубились со «спартачами», а это дерби старый фанат пропустить не мог.

Оглядев зал, товарищ Сергеева загрустил: любительниц поэзии было мало, те, кто был, уже от любили, а мужчинами товарищ не увлекался, воинствующим гомофобом был, только за это он любил столичного градоначальника, за остальное ругал, не любил он бывших коммунистов, прикидывающихся демократами, несолидно поклоны бить в храме – а где ты первые пятьдесят лет молился, сын мой, не в катакомбах, как первые христиане, забыли, как дружинили на Пасху, отслеживая отсталую советскую молодежь, бурчал под нос товарищ.

Сергееву, наоборот, тут нравилось: люди культурные, мало пьяных, только чудно слышать было стихи матерные, без тире и многоточий.

Сергеев слышал одного из них – седого с лицом мальчика, мужик он был интересный, его стишок на всех телефонах стоял, «Заибало», смешной такой стишок о том, как устал человек от всех и все его достало, он в журнале даже интервью с ним читал – пестрая биография: был богат, все просрал, теперь живет между небом и землей, как ваганты в прошлые века, и только девок любит, водку и стихи пишет веселые и пронзительные.

Второй знакомый поэт тоже хорош, но гладко выбрит, книги издает и дома живет, не шляется, печется о гнезде своем и детках, оба порадовали, потом пьянка была в кафе рядом: спонсор «ваганта» поляну накрыл для творческой молодежи. Сергеев с товарищем тоже пошли окунуться в творческий омут людей искусства.

Люди искусства тоже люди, после творческого голода они утолили телесную жажду, пили и ели активно, видимо, с продуктами у творческих людей бывают проблемы, так что смели все без остатка. Сергееву нравилось, он любил людей с хорошим аппетитом, к ним больше доверия, чем к тем, кто худеет или зашился, ну не пей, если не хочешь, зачем это членовредительство, сначала «торпеду» в жопу зашьешь, потом чип в голову, ну и что потом? Терпеть надо пороки свои, постоянно находиться в диалоге с организмом, уважать его, в конце концов: хочет он солененького в два часа ночи – дай ему, уважь, он тоже ответит, когда край наступит, даст умереть спокойно и быстро.

После насыщения пищей богов (водкой и селедкой) творцы заговорили о прекрасном.

То говно и это говно, МХАТ – говно, Большой – большое говно, а Малый – малое.

Булгаков – переоценен, Достоевский – миф, Гоголь – некрофил.

– А что хорошо? – виновато спросил Сергеев.

– А ничего, все загадили демократы, – ответил главный с бородой.

Сергеев видел его по телевизору, он всегда брызгал слюнями и вещал: скоро придет Армагеддон, он грядет, – но никто его не боялся. Сергеев помнил его еще в восьмидесятые, он создал театр то ли на шестах, то ли на гвоздях, ставил Достоевского на шесты, а Гоголя бросал на гвозди, про что, было непонятно, как и в политике, где он считался экспертом по всему, от экологии до политической гинекологии. В старое время его бы к телевизору не подпустили даже смотреть с приличными людьми, а теперь плюрализм, каждый лает, если не против ветра. А он против ветра и раньше не ссал, берег почки и совесть незапятнанную, чего пятнать, если нечего.

Устал Сергеев от вечного российского пиздежа про конец культуры. Поэт подошел, сына представил своего, тоже поэта, но нетрадиционного.

– Против папы идет, – пошутил папа-поэт, – хочет создать новый язык в стихах, звезда сетевой поэзии с ником Болтконский.

Сергеев посмотрел на Болтконского: вроде нормальный, глаза хорошие, вроде моется, на футболке Че, в берете, понятно – анархист, поклонник Кропоткина.

– Что, нравится Че? – спросил Сергеев.

– Да, – ответил Болтконский.

– А работать пробовал?

– А я работаю, в Сети сутками сижу, людям помогаю выжить, кто повеситься решил или удавиться.

– Это понятно, – сказал Сергеев, – а кушаешь на что?

– А я мало ем и пешком хожу, не пью, почти ничего не трачу, в Сети деньги зарабатываю, помогаю по компьютерной части лохам, хватает на спокойную жизнь, людям не так много надо, если они не идиоты.

– Ну а дальше что делать будешь, когда детки пойдут или жена на маникюр попросит?

– Будет день, будет и пища, – ответил Болтконский и пошел на сходку таких же, как он, в клуб «Бедные люди».

Дело шло к полуночи, и Сергеев с товарищем решили ехать по домам, перебрав водки и новых впечатлений. Сергеев знал, что после таких вечеров долго не уснешь, количество чужой энергии из разных глаз взрывает мозг, надо какое-то время, чтобы эта энергия покинула тебя, только вода помогала изгнать чужое из головы, он уже представил себя в ванне, как раздался звонок, сын звонил тревожным голосом, и Сергеев сразу протрезвел.

– Я в милиции, в клубе была облава. – Назвал номер отделения, и связь прервалась.

Сергеев с товарищем бросились к машине и поехали выручать мальчика.

Сергеев сидел в ступоре, он не знал, как быть, стали звонить по знакомым, искать концы в ментовке, но люди в пятницу не чувствуют чужого горя – кто пьяный, а кто выключил телефон, чтобы не беспокоили.

Приехали в отделение – там полный завал: машины подъезжают, грузят пацанов, кого в суд, кого в больницу, кругом кровь, мат, корреспонденты с камерами, родители икру мечут, адвокаты – все при деле.

Оказывается, плановая зачистка экстремистской молодежи, рейд по клубам, подвалам и схронам, где эта нечисть плодится и размножается.