Шрифт:
– Тесновато. Все не влезете, да и незачем. Дайте паспорта кому-нибудь одному, и пусть он заходит.
Собрав документы, Максим вошел внутрь конторки и обнаружил перед собой лысеющего мужика, заросшего огромной смоляно-черной бородой до самых глаз. Он сидел за столом и читал книжку в тусклом свете одинокой двадцативаттки, висящей на двух проводах. Увидев посетителя, мужик положил книжку разворотом вниз, не закрывая, и протянул руку:
– Андрей. Можно просто – Борода. Оформляться будем? Максим пожал сухую крепкую ладонь и огляделся, где бы присесть.
– Стульев нет, – бесцеремонно сказал Борода. – Я кучеру Семецкому поменял на книги.
Только сейчас Долгов заметил, почему внутри этой будки так тесно – то, что он вначале при неверном свете принял за заднюю стенку, оказалось книгами. Стопки лежали на полу и упирались в потолок.
– За ними еще восемь слоев, – прокомментировал Борода.
– До Омска, – не в силах оторвать взгляд от чудесной коллекции, произнес Максим. – На четырех лошадках.
Глава третья
Максим с грохотом поднялся, пнул громоздкий верстак берцем и шумно выдохнул. Егоров смотрел на него с оторопью – он никогда не видел Долгова настолько бухим.
В дым.
В карагач…
С противоположной стороны верстака, уставленного склянками из-под технического спирта, сидел огромный мужлан, подрабатывающий сторожем в одном из цехов бывшего ишимского автоприцепного завода, где они остановились на ночлег.
Шел четвертый день пути, до Омска оставалось километров триста-четыреста, не больше.
– Что ж, Г-гоша… – с запинкой проговорил Максим, глядя остекленевшими глазами на сторожа. – Давай еще по одной сы-ыг… сыграем.
Гоша волосатой рукой наполнил стаканы спиртягой на четверть и уронил пустую банку на пол. Раздался звон бьющегося стекла.
– Сыграем, – согласился он. – Только я тебе все деньги проиграл. У меня нет больше.
– Ну-у… Покумекай что-нибудь…
Гоша опустил щетинистый подбородок на ладонь и задумался, пьяно сопя.
– Ты что ж творишь, зараза, – негромко сказал Фрунзик, подходя к пошатывающемуся Максиму. – А если проиграешь? На что жить будем?
– Пошел на хер, – даже не взглянув в его сторону, прошамкал Долгов.
Фрунзик, не ожидавший такой наглости, даже опешил на миг. После чего взял Максима за расстегнутый ворот куртки и рывком развернул к себе.
– Ты кого на хер послал, скотина бухая?
– Тебя…
Долгов неуклюже попятился, пытаясь высвободиться, и Фрунзик разжал руки. Максим сделал еще пару шагов и свалился в груду крупных опилок. На его лице возникло зверское выражение дипломата, оскорбленного чистильщиком сортиров из вражеского посольства. Встав на ноги, он хотел было снова подступиться к Фрунзику, но тут Гоша шарахнул кулаком по верстаку и заорал:
– Придумал!
Максим в течение пары секунд продолжал с ненавистью глядеть на Фрунзика, автоматически стряхивая с себя опилки, после чего отвернулся, поднял табурет и уселся на него.
– Выкладывай!
– Мне год назад дядька подарил месторождение под Сургутом.
– И хер ли?
– Нефть! Понимаешь?
– И на хер она мне? Негор-рящая…
Гоша на миг растерялся и почесал в мясистом затылке.
– Как на хер? Нефть же, – изрек он, не придумав, видимо, иного аргумента.
Максим поводил бровями, взял стакан и приподнял его. Гоша, повинуясь собутыльнической магии, тоже машинально поднял тару. Они молча чокнулись и выпили.
Егоров подошел к Фрунзику и прошептал ему на ухо:
– Надо его укладывать. И деньги отобрать, а то продует.
– Да. Пошли.
Они подошли к Долгову, и Юрка ласково предложил:
– Максим, пойдем спать. Завтра в дорогу. Маринка уже давно легла, и Некрасик спит…
– С Маринкой? – прорычал Долгов.
– Нет, что ты! На другом складе. Вообще в противоположной стороне цеха. А Маринка здесь, рядом, в тепле. Пойдем спать, а?
Максим с усилием повернул голову и перевел на него бессмысленный взгляд.
– Ты не видишь, что я занят?
– А вы с Гошей завтра доиграете!
Гоша еще раз врезал кулаком по верстаку и протестующее заявил:
– Сейчас! Я нефть ставлю!
– Вот, – нравоучительно сказал Максим. – Человек серьезную игры… игру ведет. Не мешай.
– Деньги дай сюда и сиди хоть до утра, – дрожащим от гнева голосом выцедил Фрунзик. Его лицо из бледного стало совсем белым.
Показывая мимикой, что делает величайшее одолжение, Долгов перевел взгляд на Герасимова и многозначительно пожевал губами.