— Фирма строго хранит свои секреты, — с подчеркнутой серьезностью ответил Клеменс. — Мы надежнее любого священника, принимающего исповедь.

— Хорошо. Я постараюсь не отнимать у вас слишком много времени. Дело в том, господин Клеменс, что Руди родился спустя одиннадцать месяцев после того, как умер покойный фон Лидеман. Он был хороший и добрый человек, но… но фрау слишком увлекалась мужчинами. Вот он и пил… И допился до кровоизлияния в мозг. Вероятно, смерть мужа, а может быть, и то, что фон Лидеман промотал почти все свое состояние, сильно подействовало на фрау. Скажу откровенно: Руди не был сыном моего умершего хозяина. В той бумаге истинная правда… Много ночей я провела у постели ребенка, прежде чем вернула его к жизни, едва теплившейся в маленьком синем комочке. Простите!

Слезы снова оросили лицо Луизы, она поспешно вытерла их. Клеменс дал ей воды. Она выпила, помолчала и продолжала рассказ:

— Я выкормила Руди своим молоком. Он рос капризным, очень капризным и взбалмошным. Я частенько ссорилась с доктором Шильдкредтом. Он души не чаял в ребенке, господин Клеменс, тем более что моей госпоже было вовсе не до сына. Она развлекалась… Я не в укор ей…

— Я не совсем понимаю горячей любви доктора Шильдкредта к этому мальчишке, — пожав плечами, заметил Клеменс. — Он что, домашним врачом был?

— Да. Еще при жизни фон Лидермана его пригласили в дом. Он там был своим, совсем своим… Больше, чем своим, — дрогнувшим голосом добавила Луиза

— Фрау и доктор?…

Луиза безмолвно качнула головой.

— В каком доме не случается такого, — словно оправдываясь, сказала она.

— Это ваше подозрение или…

— Доктор Шильдкредт был так добр, так снисходителен к моим слабостям, что я не хотела бы… Поймите меня, господин Клеменс! — Голос Луизы слабел.

— Впрочем, с меня вполне достаточно и того, что вы рассказали, — сдвинув сросшиеся седые и густые брови, медленно проговорил Клеменс. — Еще одно условие… Вы не были бы против того, чтобы повторить ваш рассказ в присутствии моего нотариуса? Он запишет его, а вы подпишетесь, только и всего.

— Но это… Это не повредит фрау?! — испуганно воскликнула Луиза.

— Вы слишком добры, — покачав головой, сказал Клеменс, — слишком добры! Вас выгоняют на улицу, простите, как отслужившую службу собачонку, ваш выкормыш забыл, что вы спасли его жизнь. А вы еще думаете о зле, которое можете причинить этим людям!

— Я христианка, господин Клеменс, — понурив голову, отозвалась Луиза.

— Могу вам дать слово: ваш рассказ и документ… — Клеменс постучал пальцем по дарственной. — Не покинут пределов этой комнаты и вон того сейфа. А в нем, могу сказать по секрету, сотни человеческих судеб.

— Я верю вам.

— И поставим на этом точку. — Клеменс открыл сейф, положил дарственную в большой коричневый пакет с фирменным знаком и какой-то надписью. — Вот, я кладу документ сюда, — сказал он. — Сюда же будет положен ваш рассказ. Кстати, я объясню, зачем он нужен мне. Дело в том, фрау Штамм, что время от времени наши сделки, отчетность и так далее проверяются. Сделка с вами подтверждена документом, который сам по себе ничего не говорит. Если у меня потребуют объяснения, я предъявлю ваш рассказ.

— Значит, все-таки кто-то будет иметь доступ к нему… — упав духом, проговорила Луиза.

— Да, чиновники, обязавшиеся иод присягой хранить свои секреты, как храним их мы.

Заплатив восемьдесят тысяч марок, Клеменс попросил Луизу пересчитать деньги. Она написала расписку и ушла, договорившись о встрече у нотариуса. Встреча состоялась через несколько дней. Нотариусу Луиза сообщила кое-какие подробности, которых в разговоре с Клеменсом коснулась мельком.

(Из архива концерна «Рамирес и Компания»)

Клеменс видел беснующиеся толпы нацистов у президентского дворца. Клеменсу рассказали о разговоре министра рейхсвера Бломберга с канцлером: рейхсвер окажется не в состоянии подавить всеобщую стачку, если она вспыхнет после запрещения компартии. «Солдат рейхсвера в качестве единственно возможного противника привык рассматривать внешнего врага».

Каждое утро Клеменс читал газеты, в том числе и социал-демократов.

«Тактический разум социал-демократов рекомендует подождать с применением всеобщей стачки для того, что бы в решительный момент рабочий класс не был утомлен».

С непроницаемым лицом слушал Клеменс обращение Гитлера. Он объяснил безработицу, голод и нужду следствием поражения немцев в войне. Он предсказывал возрождение Германии, для чего в первую голову необходимо искоренить коммунизм.

Вслед за тем Геринг объявил: «Кто при исполнении своего долга применит огнестрельное оружие, того, независимо от последствий, я возьму под свою защиту. Каждая пуля, выстреленная из револьвера полицейского, — моя пуля…»