В 1936 году победа Народного фронта на выборах и резкое пробуждение политического сознания промышленного пролетариата и безземельного крестьянства толкнули буржуазию — как и в 1917, и в 1923 году — в объятия армии. Даже в Каталонии и в Стране Басков классовые интересы берут верх над национальными чувствами. Промышленная буржуазия оказалась перед той же дилеммой, которую еще в 1874 году сформулировал перед революционными кортесами католический мыслитель Доносо Кортес: «Вопрос, как я уже сказал, состоит вовсе не в выборе между свободой и диктатурой; если бы выбирать пришлось между свободой и диктатурой, я голосовал бы за свободу. Но вопрос стоит иначе: необходимо сделать выбор между диктатурой восставших и правительственной диктатурой, и я лично выбираю правительственную, как менее оскорбительную и позорящую, Необходимо сделать выбор между диктатурой, идущей снизу, и диктатурой, идущей сверху; я выбираю ту, что сверху, как происходящую из более чистых и безоблачных сфер. Необходимо сделать выбор, наконец, между диктатурой кинжала и диктатурой сабли, и я выбираю диктатуру сабли, ибо она благороднее… Вы, сеньоры, проголосуете, как всегда, за более народное; мы же, как всегда, проголосуем за более здравое». Нужно только уточнить, что в 1936 году «восстание» пришло не снизу, а сверху: мобилизация народных сил в стране была только ответом на вооруженный мятеж против Республики.

Гражданская война 1936–1939 годов в Испании — бесспорно, одно из наиболее занимавших и разделявших мировое общественное мнение событий нашего века. В годы обострения общего экономического кризиса, когда европейская буржуазия оказывается между двух огней — между коммунизмом и фашизмом, — в условиях несомненного упрочения социализма в СССР и растущей угрозы со стороны гитлеровского режима, Испания — по причинам самого разного порядка (религиозным, политическим, идеологическим) — приковывает к себе взгляды целого поколения мужчин и женщин, которые ищут и находят в ней смысл своего существования, оправдание своих надежд, борьбы и смерти. Неудивительно поэтому, что существует столько литературы, посвященной кровавым событиям тех лет; как в более или менее романизированных свидетельствах (Мальро, Хемингуэй, Оруэлл, Бернанос), так и в исторических исследованиях (Бренан, Томас и т. д.) пытливый читатель найдет достаточно материала, чтобы самостоятельно определить истинную меру ответственности тех или иных действующих лиц. Как и в 1808 году, Испания становится в этот период полем боя, на котором решают свои споры и испытывают оружие различные европейские державы. Последствия войны ко времени ее окончания поистине катастрофичны: миллион павших, миллион — в изгнании и полмиллиона — в тюрьмах; сельское хозяйство и промышленность в стране полуразрушены; национальный доход на душу населения — ниже уровня 1900 года.

Полный анализ различных политических, социальных, военных, экономических и дипломатических аспектов войны чрезвычайно сложен и в рамках данной статьи представляется невозможным. К услугам заинтересованного читателя — сотни, если не тысячи, написанных на эту тему работ, из которых около пятидесяти или более обладают несомненной ценностью. Я же ограничусь тем, что затрону лишь один сугубо испанский аспект проблемы, а именно вопрос о насилии. Длительная традиция нетерпимости, подозрительности и недоверия, истоки которой мы уже анализировали, в полной мере объясняет резкую вспышку насилия, поразившего своим неистовством всех его очевидцев. Вот что говорит Пьер Вилар: «Были священники, благословлявшие ужаснейшие расстрелы, и были толпы, травившие и убивавшие священнослужителей. Происходит столкновение религии и контррелигии, чьи представления о смерти и святотатстве имеют общие корни, ибо сохранились с XV века под колпаком Контрреформации, в условиях воинствующей нетерпимости. „Капричос“ Гойи, агонии Унамуно, картины Бунюэля: Испания всегда ведет мучительную внутреннюю, отмеченную жесточайшими кризисами войну против своего прошлого».

Турист, который возьмется пройти сегодня по некоторым проселочным дорогам наиболее заброшенных районов Испании, еще встретит множество могильных памятников с эпитафиями, полными мстительности и ненависти, как эта, поразившая меня, написанная на шероховатой поверхности каменного креста, стоявшего посреди скалистой и пустынной альбасетской сьерры: «Здесь были подло убиты красной сволочью из Йесте пятеро испанских кабальеро. Помянем и помолимся за их души».

Чудовищный образ Испании, которая продолжает свое мучительное существование, отказываясь кануть в Лету. Испании, тщетно заклинаемой гравюрами Гойи и картинами Бунюэля, той Испании, что однажды заставила Унамуно воскликнуть: «Вера, сжегшая монастыри, — против веры, которая жжет ладан, поскольку сегодня уже не может жечь еретиков».

Стойкая и неколебимая Испания, родина Каина и Авеля.

Есть события, которых ожидаешь так долго, что, наступив наконец, они теряют всякое подобие реальности. В течение многих лет — со времени поступления в университет — ожидал я, как и миллионы моих соотечественников, этот день, День с большой буквы, что, как рождение Иисуса для христиан, должен был разделить мою жизнь, нашу жизнь надвое: на До и После, Чистилище и Рай, Деградацию и Возрождение.

Я не слишком злопамятный человек. Искренне думаю, что среди моих недостатков и отрицательных черт характера ненависть не значится. На протяжении своих дней я всегда старался, чтобы моральные или идейные конфликты, вызываемые любым моим участием в испанской культурной жизни, не приводили к личной вражде, а если это и происходило — в тех редких случаях, что имели место, — прощение неизменно оказывалось сильнее мстительности.

Чем же объяснить тогда мою упорную ненависть к нему?Ни разу не покинуло меня это чувство во время его затянувшейся, неправдоподобной агонии последних недель, пока над ним, словно во искупление историко-моральной несправедливости, позволяющей ему умирать в постели от старости, творила свой жестокий суд медицина; ни единого проблеска жалости не рождал во мне перечень — сам по себе чудовищный — все новых и все более тяжелых недугов, что день за днем оглашали медицинские бюллетени, составляемые группой врачей, растущей, казалось, прямо пропорционально количеству его болезней.

Я не собираюсь описывать здесь ни кровавую историю захвата власти, ни репрессивные методы, с помощью которых он удерживал ее в течение тридцати девяти лет; не буду напоминать о миллионе павших в гражданской войне, о сотнях тысяч арестованных и расстрелянных в последующие годы, об изгнании еще одного миллиона испанцев, среди которых находились самые выдающиеся представители культуры — от Пикассо до Касальса, от Америко Кастро до Хорхе Гильена, от Бунюэля и до Сернуды. Не собираюсь останавливаться и на парадоксальных — хотя и предсказуемых — последствиях совершенного под его эгидой поворота экономики посредством жесткой военной дисциплины, навязанной рабочему классу, и немыслимого угнетения крестьянства, что привело в шестидесятые годы к превращению страны в современное индустриальное общество — эту пугающую реальность, против которой как раз и боролись многие испанцы из его лагеря, защитники традиционной и застойной Испании, одураченные, таким образом, после смерти или же вынужденные быть прижизненными свидетелями торжества экономических ценностей, что ни протестантская Реформация, ни Век просвещения, ни индустриальная революция не смогли утвердить на нашей земле. Преобразованиям несть числа: ежегодное мирное нашествие тридцати миллионов туристов; массовая эмиграция рабочей силы в страны Европейского экономического сообщества; рост иностранных, главным образом американских, капиталовложений; форсированные темпы индустриализации; разрушение простейших производственных отношений в аграрном секторе… Образовав непрестанно углубляющуюся трещину между структурой полного жизни динамического общества и анахронической политической надстройкой, эта коренная, тотальная ломка тайно подтачивала основы режима — такой была оборотная сторона его обманчивого. Показного триумфа. Палач и в то же время невольный создатель современной Испании, онпринадлежит историкам, и они, а не я должны, избегая как лжи официальной агиографии, так и искажений его личной «черной легенды», установить подлинную роль, сыгранную им на протяжении последних сорока лет.

В час его смерти я хотел бы прежде всего пояснить, чт'o означал ондля тех из нас, кто был детьми в годы гражданской войны, — нынешних мужчин и женщин, обреченных на противоестественное положение людей, уже стареющих, но никогда не знавших — из-за него —ни молодости, ни ответственности, Быть может, отличительной чертой эпохи, в которую нам довелось жить, явилась именно невозможность осуществить себя в свободной и взрослой жизни поступков, принять какое-либо участие в решении судьбы общества иным путем, нежели тем, что раз и навсегда установил он,неизбежно ограничивая сферу деятельности людей рамками частной жизни или подталкивая их на корыстную борьбу за личное благоденствие по закону сильного. Я не закрываю глаза на то, что возможность немедленного упрочения своего материального положения, сколь несправедливы и жестоки ни были бы способы ее достижения, все же представляла собой значительный шаг вперед по сравнению с положением в испанском обществе перед войной, и признаю, что, разделяя понятия «свобода» и «благополучие», множество испанцев относительно неплохо приспособились к «прогрессу», не знавшему необходимости в непременном существовании свобод. Но для мужчин и женщин двух последующих поколений, более или менее наделенных социальной и моральной чуткостью, для которых свобода преуспевать и обогащаться более или менее честными способами не могла никоим образом удовлетворить их потребность жить по совести и справедливости, система имела поистине губительные последствия: это был настоящий моральный геноцид. При невозможности физической борьбы с учрежденным им репрессивным аппаратом все мы в тот или иной момент нашей жизни неизбежно оказывались перед выбором; эмигрировать либо смириться с ситуацией, обрекавшей нас на молчание и лицемерие — если не на самоубийственный отказ от принципов, — на холуйскую покорность, циничность и горькое понимание истинного положения вещей. Небольшое меньшинство мужественно избрало иной, третий, куда более трудный путь: величие и тяготы подпольной борьбы, которая в силу своего постоянного характера и по причине крайнего неравенства втянутых в игру сил превращала политику, вплоть до совсем недавнего времени, в некую разновидность наркотика, а самого противника — в тот столь распространенный в испанской жизни тип одержимого, чья навязчивая хвастливая демагогия, опровергаемая суровой правдой фактов, есть не что иное, как отражение полного бессилия, и чьи доводы не столько доводы, сколько акты даже уже и не веры, но воли. Изгнание, молчание, отставка либо wishful thinking, постепенно перешедший в мифоманию: годы и годы и годы боли, безверия, горечи, в то время как — зачастую по причинам, далеким от его личной прозорливости и даже от сугубо испанской конъюнктуры, — картина в стране менялась, заводы, блоки жилых зданий и туристические комплексы разрушали вековой пейзаж, потоки машин заполняли улицы и дороги, а национальный доход подскакивал за десятилетие с четырехсот до двух тысяч долларов.