Донья Эстанислаа проводила взаперти целые дни, и Авель видел ее очень редко. Зато Агеда, когда у нее прошло раздражение, старалась быть с ним особенно приветливой, но ее назойливость наводила на него тоску. У нее было ужасно белое лицо, как фарфоровое, ресницы длинные, загнутые, а глаза широко открытые и светлые, вроде жемчужин. Авель увертывался от нее, как мог. Бойкие разговоры служанки были все-таки куда лучше, чем нудные истории про влюбленных.

Он ничего не привез из Барселоны, и женщины сразу принялись мастерить ему самое необходимое. Агеда вытащила старые выкройки из «Бланко и негро» и взялась за старые занавески. Ее нисколько не смущало, что они кисейные или камчатые; в конце концов, время тяжелое, ничего не поделаешь, надо использовать то, что есть.

Авель молча смотрел. На нем была дурацкая рубашка с лентами. Его вещи сушились во дворе, и, чтобы не ходить «в чем мать родила», как говорила Филомена, ему пришлось скрепя сердце надеть старую рубашку Романо. Так он и болтался по дому, неприкаянный, как привидение. В кухне было противно, там без умолку трещали женщины, но в конце концов пришлось гуда пойти, потому что бродить одному совсем скучно.

— Что это? — спросил он, глядя на темный чехол с кресла, который Агеда раскладывала на столе.

— Это на курточку. Иди сюда, мерку сниму.

Она сняла с руки клеенчатый сантиметр и принялась диктовать Филомене всякие цифры:

— Тридцать пять… Пятьдесят шесть… Семьдесят пять… Тридцать восемь… Пятьдесят пять…

Чехол был кретоновый, в цветах. У Авеля защемило сердце. Он видел себя в зеркале — белый, вроде паяца, вроде тряпичной куклы.

— В цветах… — жалобно сказал он.

— Да, — ответила Агеда. — Тебе не нравится?

— Они большие и противные.

Филомена положила карандаш и укоризненно взглянула на Авеля.

— Нет, вы подумайте! Противные! Как вам это понравится? Люди ходят, нечем стыд прикрыть…

— Это как у женщин, — сказал Авель. — Мальчики не носят в цветах.

Филомена поставила на плиту утюг и вытерла руки об юбку.

— Ходят мальчики, сколько раз сама видела, смотреть надоело, — заверила она. — В Галисии все как один в таких курточках. По воскресеньям надевают к службе.

— А я не видел, — сказал Авель. — Я тоже знаю всяких мальчиков, и ни у кого нет в цветах.

— Значит, видишь плохо, — нашлась Филомена. — В наших местах у самых важных барчат такие курточки, только по воскресеньям и надевают, к службе идти.

— Романо обожал такие ткани, — сказала Агеда. — Помнишь его летние куртки?

Она посмотрела украдкой на Филомену и прибавила:

— И вообще, сейчас воина, надо привыкать к тому, что есть. Вот посмотри на мои туфли, они из шины. Устраиваемся как можем, и никто ничего не говорит.

— А я не хочу привыкать.

Тот Авель, в зеркале, был на редкость жалкий и некрасивый.

— Я буду в своем ходить, и все.

Он сидел в плетеном кресле и с явным отвращением рассматривал свои голые ноги.

— Не болтай! — одернула его Агеда. — Воспитанные мальчики не знают никаких «не хочу». В военное время надо довольствоваться тем, что есть.

— Военное! — ворчал Авель. — Все военное да военное. Вы только и знаете, что про войну, а я вот ее нигде не вижу. — Он ткнул пальцем в сторону тихого, сонного дворика. — Это, что ли, у вас военное время?

Филомена с ужасом уставилась на него.

— Господи милостивый! Ну и мальчишка! Мало ему! Забыл, что дома перевидал? Побойся бога!

Авель зашагал по комнате.

— Ничего не случается, — настаивал он. — В газетах фотографии, происшествия всякие, а тут…

Филомена взяла утюг с плиты, поднесла к щеке и, сама того не замечая, принялась разглаживать складки на юбке.

— Как это не случается? — обиделась она. — Мало тебе, что люди все с ума посходили, друг друга убивают?

— Это в газетах, — сказал Авель. — А тут мы ничего такого не видим.

— Что ж ты видеть хочешь, господь с тобой?

Авель с ненавистью посмотрел на бледное привидение в зеркале.

— Бомбежки, — ответил он. — И военные корабли, и самолеты, и танки.

— Нет, вы послушайте! — Филомена взывала к Агеде. — Винтика в голове не хватает. Что выдумывает, когда люди мрут и все с ума посходили! Сохрани господи!

— Не слушайте вы его. Сопливый мальчишка, сам не знает, что говорит.