И сейчас мне хотелось посмотреть Арабелле прямо в лицо. Хотелось, чтобы и она посмотрела на меня. Хотелось, чтобы мы видели друг друга — прямо сейчас, в миг узнавания. Но я понимала, это невозможно. Целиком пропасть меж нами не исчезнет никогда. Своего рода деликатная учтивость останется.

Арабелла встала.

— Поздно уже. Мы сказали достаточно.

Я тоже встала.

— Хочу кое-что тебе подарить, Ванесса. — Она сунула руку за подушки. — Сегодня вечером закончила.

Арабелла протянула мне узкий мягкий сверток, запакованный в тонкую белую бумагу.

— Это тебе ко дню рождения, — сказала она. — Но я хочу вручить его сейчас.

Я взяла сверток.

— Разверни, пожалуйста.

Я развернула.

Вышивка.

— Можно сделать подушку, — сказала Арабелла. — Или поместить в рамку.

Я поблагодарила.

Одинокий японский ирис, растущий на камне.

188. Я проспала всю ночь, впервые за несколько дней. И снилась мне правда: кажется, Мег, впотьмах, с фонариком, ищущая что-то на пляже, затем ее потасовка с мальчишкой, который нашел то, что она тщетно искала, — тюбик крема от загара. Проснулась я ранним утром, как много лет назад, когда была юной. Хотя, может статься, я имею в виду — просто была моложе.

Лужайки под окнами кишели птицами — крупными черными воронами, толстыми белыми чайками и множеством черно-бело-серых: чернокрылок, поморников, моёвок, крачек. В рассветной дымке — туманом ее не назовешь — они собираются на траве почти каждое утро, щелкают клювами, кричат друг на друга. Я вылезла из постели и подошла к окну — поглядеть на них.

Потом пошла наполнить ванну и услышала, как внизу, на кухне, кто-то поет. Голос был тот же, веселый, и песня та же, печальная.

Интересно, подумала я, Лили — этажом ниже и тремя окнами в сторону — тоже слышит? Хорошо бы.

Мысль о ней причиняет боль.

Слава богу, я уничтожила ту «музыку» — ее пленку. Мучительно — в полной мере сознавать (теперь, когда Мег объяснила, для чего используют такие записи), какое воздействие тот голос и его слова могли оказать на Лили Портер. Не менее мучительно сознавать, сколь страшным мне представляется это воздействие. Мег говорила, что в Мемориальном институте Мейкина некоторых пациентов погружали в наркотический сон, на восемнадцать, на двадцать дней. А во сне прокручивали записи, внушавшие им все то, что один человеческий разум способен измыслить, чтобы разрушить другой. Поэтому я надеялась, что при кратком воздействии, какому подверглась Лили, они не успели стереть ей память и заполнить ее другим содержанием. В конце концов Лили сумела вспомнить мое имя и как будто бы поняла, кто я, по моему к ней отношению. Но Мерседес она не узнала и, судя по всему, верила, что во сне слышала именно музыку, а не голоса. Впрочем, обвинений против Мег она до сих пор не выдвинула, не указала на нее.

Мне нужно соблюдать осторожность, быть начеку. Найти способ контролировать Лилины высказывания. Кроме меня и Арабеллы только она может соотнести слово Мегсо смертью Колдера и снова превратить то, что Арабелла назвала самой подходящей смертью, в убийство.

Так быть не должно. Не должно — и не будет. Я хочу сказать, если понадобится, я это предотвращу. Каким образом — даже подумать не смею.

Посмотрим, что будет делать Лили. Если Лили Портер попробует подступить к Мег, мне придется подступить к ней.

То, что именно Лили Портер подарила мне тетрадь, в которой я пишу, и что в самом начале я упомянула о совершаемых людьми эксцентричных поступках, конечно же выходит за пределы иронии…

189. Услыхав громкий шум и возбужденные возгласы, я спустилась на пляж. Было около одиннадцати утра.

Как я поняла, ловцы лангустов обследовали на своей моторке ближайшие окрестности айсберга, и один из матросов заметил под водой нечто темное, пугающее.

Темным это нечто казалось лишь оттого, что было окутано тенью, ведь посланный на разведку ныряльщик, поднявшись на поверхность, сообщил: там утопленник.

Мы все в ожидании столпились на берегу — и я, и другие постояльцы гостиницы, даже Мег и Майкл в своем инвалидном кресле. И Лили в развевающемся балахоне и шарфах, и Питер Мур с Айваном, Натти Бауман с Бутсом, Найджел в пчелином купальном костюме и Мэрианн в бикини, и Сибил Метсли, одинокая, как всегда, и что-то бормочущая.

Я, конечно, знала, кто это будет, — хотя на самом деле не могу объяснить, почему так уверенно написала конечно.Вероятно, просто потому, что она, с ее медовыми волосами, была очень похожа на Мойру, а Мойра, с ее отчаянной остраненностью, страшным одиночеством и манерой смотреть в пространство за воротами, была так похожа на нее.

Да. Это оказалась Медовая Барышня.

Всё свалили на айсберг и назвали несчастным случаем. Мерзавцы. Не видят они правды.

190. Вот так все и кончилось, до поры до времени.

В итоге они признали смерть Колдера и напечатали некролог.

Он гласит, что мистер Маддокс умер естественной смертью — от сердечного приступа — на пляже «Аврора-сэндс» в Мэне, неподалеку от Холма Саттера… и проч. А также сообщает, что при нем находилась жена… и проч.,приводит список его заслуг и проч. перед государством.