Высоко в Капитолии блистали на солнце золоченые черепицы храма Юпитера. В садах Мецената шуршали фонтаны. Базилики, триумфальные арки, портики, форумы теснились, как вазы в лавке горшечника. Но и лавчонки цирюльников, меняльные конторы, продавцы рыбы и чеснока, уличная суета – это тоже был Рим, величайший на земле город. А внизу клокотали нечистотами клоаки.

Книжная лавка Прокопия Урбана находилась на улице Писцов, недалеко от бань Каракаллы. Здесь, в тесных и неопрятных домах, обитали обремененные семьями и долгами сенатские скорописцы, переписчики, каллиграфы, грамматики, ученики риторских школ, приезжавшие в Рим из далеких провинций в надежде найти здесь свою фортуну. В нижних этажах помещались либрарии, заведения составителей гороскопов, лавчонки торговцев письменными принадлежностями, благовониями, магическими снадобьями. С утра до вечера на этой улице велись возвышенные разговоры, звенели цитаты из поэтов. В это царство чернил являлись и состоятельные люди, чтобы приобрести «Золотого осла» или чтобы заказать траурную речь – эпитафию, подыскать по сходной цене учителя для балбеса-сына.

У Прокопия можно было найти любую книгу, редкий список «Сна Сципиона», арриановский трактат о людях экватора или прекрасно переписанный томик эпиграмм Марциала. Здесь можно было также достать запретные книги Тертуллиана, или «Малый лабиринт» Ипполита, или «Хронику» Флегота Тральского. Но зато можно было с одинаковым успехом купить и сочинение Цельса или цветистого Фронтона, бичующего суеверия христиан. Прокопий уважал всякую книгу, а ценил больше всего, хороший почерк, добротность пергамента и редкость издания.

У дверей лавки всегда теснились люди и читали вывешенные объявления о выходе новинок книжного рынка, предложения риторов обучать желающих божественному искусству красноречия, а также различные сообщения городской хроники. На почетном месте висело извещение сената о переходе благочестивым августом Антонином реки Тигр.

Из лавки вышел высокий человек с розоватой лысиной в белоснежном пуху волос, с всклокоченной бородой, в хламиде, со свитком в руках. Это был Ипполит, автор «Комментариев на книгу Даниила», яростный враг и ругатель всех разрушителей церкви.

В самых дверях он столкнулся с Каллистом, своим вечным врагом, наперсником стареющего и слабо разбирающегося в теологических тонкостях епископа Зефирина. Сделав вид, что перед ним пустое место, Ипполит торжественно прошел мимо, но глаза его метали молнии. Каллист пожал плечами, постоял секунду на пороге и вошел в лавку.

Это случилось в дни императора Коммода. Император был в отсутствии. Его легионы таяли в туманной Британии, увязали в каледонских болотах. Вот так же римляне узнавали из перевитых лаврами посланий сенату о победах благочестивых легионов. Но зевак перед дверью лавки интересовали больше городские слухи и сплетни, известия о том, что вышли в свет комментарии Порфириона, что умер сенатор Цезарий Кальпетан, что, проворовавшись, бежал из Рима управитель банка Аврелия Капрофора его раб Каллист – обычная история в Риме. Вот так же, вытягиваясь, чтобы лучше видеть через головы других, зеваки читали это интересное сообщение, гораздо более интересное, чем подвиги августа где-то там, на краю мира, и подсмеивались над несчастным Капрофором.

Беглец был уже в Остии. Поднявшись на первый попавшийся корабль, он предложил крупную сумму денег наварху, чтобы тот взял его с собой: корабль собирался поднять парус и отплыть в Африку. Облокотившись о борт корабля, Каллист смотрел на город, на дымившийся Фарос, указующий путь кораблям в море. В какие пучины несет его судьба, к каким берегам? У берега грузчики разгружали африканский корабль.

– Что же ты медлишь? – спросил он наварха.

Наварх, чернобородый человек с бровями, как у Юпитера, послюнил палец и поднял его над головой. Закрыв глаза, он прислушивался к таинственным силам природы.

– Еще не пора. Жду благоприятного ветра.

Но на берегу уже размахивал в волнении руками Капрофор. Узнав о растрате, благочестивый старик заплакал: ведь это были сбережения вдовиц и сирот. И когда ему доложили, что беглец в Остии, он бросился туда в сопровождении слуг и вольноотпущенников. Каллист прикрыл лицо руками. Беглец представлял себе позорные цепи – удел беглых рабов, бичевание, узилище. Нет, лучше смерть.

Все поплыло перед глазами: маяк, мачты кораблей, аркады декуманской дороги. Вскочив на борт, Каллист прыгнул в воду. В последнее мгновение он видел, как шарахнулась в воде стайка серебристых рыбок, и все исчезло в сладостном звоне в ушах. Но наварх, сообразив, что дело тут нечисто, поспешно спустил лодку и выловил утопленника. Корабельщики отвезли его в лодке, жалкого и мокрого, со слипшимися волосами, на берег.

– Что ты сделал! Что сделал, нечестивец! – горестно взывал к нему Аврелий Капрофор.

Так началась беспокойная, полная волнений, теологических споров и даже приключений, общественная жизнь Каллиста, которая закончилась мученической смертью. Его заковали в цепи и увезли в глухую самнитскую [34] деревушку вертеть мельничный жернов. Однако блестящие коммерческие способности Каллиста заставили патрона поручить неверному рабу ведение банковских операций. Явившись однажды в римскую синагогу, чтобы поймать там особенно упорных неплательщиков по банковским обязательствам, Каллист устроил скандал. Иудеи воспользовались случаем и потащили его к префекту города Фусциану и выдали как христианина, который осмелился нарушить их разрешенное законами молитвенное собрание. Напрасно Капрофор умолял префекта отпустить своего раба. Римские власти закрывали глаза на многое, но в данном случае обвинение было официальным. Римский закон предусматривал подобные случаи: бичевание, ссылка в рудники Сардинии, сего погибельного острова. А когда по ходатайству Марции, возлюбленной императора Коммода и, может быть, тайной христианки, многие были возвращены из ссылки, вернулся с ними и Каллист. Как пострадавший за веру, он стал быстро подниматься по иерархической лестнице. При слабовольном епископе Зефирине он окончательно взял бразды правления в свои руки.

После битвы под Лугдунумом облачился в пурпур император Септимий Север. Потом наследовал ему Антонин Каракалла. Оба не чувствовали особого расположения к христианской секте. Неоднократно подвергали христиан гонениям. А между тем само христианство выходило из трущоб, из темных затибрских кварталов, из переулков Субурры на борьбу с империей. Но Рим и церкви Сирии, Африки и Александрии еще не сговорились между собою и не имели надежды сговориться до скончания веков. Трудно было примирить пылкое христианство Фригии или Галатии [35] с умеренностью Италии, иудео-галилейские тенденции последователей Иакова, брата Господня, с платоновскими стремлениями александрийской церкви. Христианское море бурлило. Проповедники уводили тысячи людей в пустыни Малой Азии и Сирии встречать возвратившегося на землю Христа, бродили из города в город, из провинции в провинцию, сеяли тревожные ожидания, волновали умы, предсказывали наступление сроков, гибель грешной земли, преображение мира...