У Нестора отлегло от сердца, хотя и эта просьба могла доставить много хлопот. Но оказать услугу было приятно. Один раз дядюшка Виргилиана помог замять довольно щекотливое дело с преувеличенными счетами, представленными в сенатскую комиссию.

– Что ж, это, пожалуй, можно устроить. Я наведу справки и своевременно тебя извещу. Поверь, что для тебя... Собрание будет у монтанистов, я знаю там одного человека. Он устроит.

Несколько лет тому назад в Карфагене, открывая утром свои заведения, булочники и виноторговцы увидели, что известный всему городу римский гражданин Септимий Флоренс Тертуллиан, по своему обыкновению что-то бормоча себе в бороду, проходил по улице, и на нем, к великому удивлению сограждан, вместо положенной для звания римского гражданина тоги был накинут плащ, паллий, одеяние странствующих софистов и вообще всяких малопочтенных людей. Скоро весь город узнал о событии, и карфагеняне разделились на два лагеря. Одни негодовали, другие уверяли, что давным-давно пора оставить неуклюжую тогу для погребений, потому что в ней удобно только покойнику. Но весь цвет адвокатуры, риторы и все высшее общество Карфагена были среди тех, которые негодовали. По рукам ходили стишки, в коих высмеивался чудак, променявший торжественную тогу на жалкий плащ, и назывался варваром и другими, менее цензурными именами. В ответ на эти нападки Тертуллиан написал «Трактат о плаще», где во всеоружии диалектики и риторических приемов, пустых красот и метафор отстаивал свое право носить паллий, как носил его некогда Марк Аврелий. Это был лишний случай напомнить согражданам, что он не растерял цветов эллинского красноречия с тех пор, как сменил религию отцов на христианское учение.

Были у него и другие, более ценные книги, волновавшие весь христианский мир и поэтому даже переведенные на греческий язык. Пылкий, страстный, нетерпимый – настоящая африканская огненная кровь, – Тертуллиан не терпел компромиссов, ни на йоту не отступал от правил церкви. Он был одним из тех, кто вырывал непреодолимый ров между церковью и империей, и засыпать этот ров более покладистым людям пока не удавалось. Умеренным не нравилось, когда Тертуллиан требовал, чтобы двери христианских домов не украшались лаврами и светильниками по поводу кровопролитий и чтобы ремесленники, отвергшие ложных богов, не делали в своих мастерских идолов. Он запрещал посещение цирка и не разрешал христианам занимать общественные должности, которые были связаны с жертвоприношениями. Умеренные пожимали плечами. К чему такая суровость, когда надо идти в ногу с веком и приноравливаться к условиям жизни, чтобы верным путем вести корабль церкви среди бедствий к спасению? В конце концов Тертуллиан оставил церковь, найдя себе убежище в лоне секты монтанистов, которые не шли на уступки в проведении христианского идеала в жизнь.

Но африканский лев дряхлел. Прошли слухи о том, что возможно примирение, возвращение Тертуллиана в среду вселенской церкви.

Виргилиан узнал о предстоящем приезде Тертуллиана от Прокопия, который был в курсе всех христианских дел. Квинт Нестор навел обещанные справки. Оказалось, что вопрос о примирении не поднимался. Если Виргилиану угодно, то можно было бы пойти в одну из церквей Тертуллиановского послушания и там послушать знаменитого африканца.

Виргилиан и Квинт Нестор встретились в условленном месте на глухой улице Субурры под вечер, у общественного фонтана. Из львиной пасти струйкой изливалась вода в неуклюжую каменную колоду, у которой местные погонщики ослов и мулов поили своих животных. Вдоль стены пробиралась черная кошка. Кое-где в жалких лавчонках горели светильники. Бедного вида люди, ремесленники и бродячие торговцы, возвращались в свои конуры с работы. Не обращая внимания на проходивших, гнусного вида старикашка уговаривал юнца провести с ним ночь и увлекал его в двери подозрительной гостиницы, в каких живут воры и фальшивомонетчики.

– Какие постыдные нравы в Риме! – вздохнул Нестор.

Они направились в ту сторону, где находилась церковь монтанистов, по узенькой, остро пахнущей нужником улице и долго путались по темным переулкам. Наконец Нестор сказал:

– Кажется, это здесь...

За каменным забором виднелись деревья глухого сада. Место было пустынное, заброшенное – пустыри и руины в самом сердце пустеющего Рима. Нестор еще раз напомнил шепотом:

– Ни слова не говори и следи за мной!

Они остановились перед дырой в стене, оглянулись по сторонам и полезли в темноту заросшего бурьяном сада. В глубине стоял каменный амбар, в котором и помещалась церковь монтанистов. И амбар, и сад принадлежали богатому врачу Назарию. Врач подарил их своим единоверцам, за что и получил сан пресвитера.

Гигант-привратник, кузнец по имени Павлий, точно вырос перед ними из земли и мрачно спросил:

– Какое ваше слово?

– Наше слово – рыба, – поспешно ответил Нестор, а Виргилиан подумал, что не хотел бы попасть в лапы к такому чудовищу.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа... – забормотал Павлий.

– Аминь!

– Проходите, братья! Но вы запоздали. Служение отошло. Сейчас отец беседует с верными.

Они вошли в помещение, полное народу. Почти все стояли, по древнему обычаю, со светильниками в руках. При их трепетном свете можно было разглядеть деревянные балки под крышей и наивную роспись на стенах: пальмы и рыбы, Доброго Пастыря, которого изображал безбородый юноша, несущий на раменах заблудшую овцу. Рядом был изображен корабль в морских пучинах, символизировавший человеческое странствие по бедствиям жизни. Присмотревшись, Виргилиан увидел впереди на возвышении красивого старика, очень смуглого, с лиловым оттенком кожи, как у нумидийцев. Это его слова долетали до них через головы стоявших людей.

Собрание внимало ему с затаенным вниманием. Вокруг было много простых лиц и бедных одежд. Тут были каменщики и поденщики, и Виргилиану даже показалось, что рядом с ним стоят те люди, которых он расспрашивал о гостинице Скрибония. Женщины стояли отдельно, на левой стороне церкви. Человек с черным лицом поднял руки:

– Неужели для того явился в мир Спаситель и был распят, чтобы мы оставались, как вепри, с обращенными к земным нечистотам глазами?

– Это Тертуллиан? – спросил шепотом Виргилиан.

Нестор кивнул головой.

– Как жаль, что мы запоздали...

– Тссс, – остановил его спутник.

– Что же мы видим, дорогие братья и сестры? – продолжал проповедник. – Мы видим христианок, по крайней мере женщин, называющих себя этим святым именем, которые ценят мнение всякого проходящего мимо мужчины, предаются разврату, употребляют белила и румяна, посещают амфитеатры. Для чего они делают свою походку приятной для похотливых взглядов? Зачем они искусственно делаются блондинками только потому, что такова мимолетная мода в Риме, или носят парики из белокурых волос, собственница которых, может быть, погибла на эшафоте за детоубийство? К чему все эти ухищрения и пурпур? Разве Господь не создал бы пурпуровых овец, если находил бы нужным этот цвет для спасения души?

Оратор метал слова в толпу с такими жестами худых рук, точно он, в самом деле, сеял вечные семена в бурю и ветер. Добрый Пастырь нес на раменах заблудшую овцу. Вверху чернели стропила и балки. Иногда слышались вздохи женщин. Виргилиан, потеряв нить диатрибы, с любопытством осматривался по сторонам, стараясь заглянуть в лица соседей, озаренные светом светильников.

Стоявший рядом старик плакал. Виргилиан видел, как по его морщинистому лицу текли одна за другой крупные слезы. Обаяние огромного голоса было необыкновенно. Казалось, что ветер пролетает над стоящими в амбаре. Души трепетали.