Виргилиан ничего не нашел ответить на этот вопрос. Не говорил ли он такие же слова сам, когда заходила речь о несправедливости в этом мире?

– А богини улыбаются блаженно и отстраняют прелестными руками все земные заботы, все трудности человеческой жизни, – продолжала Делия и, отвернувшись, стала смотреть в окно, где видны были голубеющие холмы, черно-зеленые деревья и где Теофраст переругивался с кем-то по поводу разбитого кувшина.

Виргилиан с беспокойством взглянул на подругу, не зная, что подумать. Еще никогда Делия не говорила таким тоном, с таким волнением, не давая ему вставить слово в защиту блаженных богов, на которых она так обрушилась. Может быть, она и права. В самом деле, какой смысл в такой судьбе? Есть, пить, жить, а потом умереть. Как червь! Рано или поздно род человеческий должен будет решить, стоит ли жить на земле только ради брюха. Но ведь решений много. По-разному решали этот вопрос Сенека и какой-нибудь скептик и насмешник вроде Лукиана. Вот создал же Платон прекрасную картину мира. Жаль все-таки было бы нарушать ее ради спасения какой-нибудь душонки, ничтожной, зябнувшей в холодном воздухе философии.

Виргилиан размышлял, и чем больше размышлял, тем более путался в противоречиях. Примирить эту жалкую, озябшую душонку с красотой платоновского мира было невозможно. И в то же время он понимал, что и эта душонка имеет право на существование и что с прекрасным, но равнодушным миром нет у нее силы расстаться навсегда. Христиане слишком суровы и несправедливы. Они не могут или не хотят понять, что если бы не гений философов Сенеки и Сократа, то едва ли слово Того, Кто был распят в Элии Капитолине, дошло бы до сердца поклонников олимпийских богов. И потом, кому вредит этот милый мир, эти маленькие радости? Как те игрушки, с которыми играют дети, глиняные свистульки и лошадки, шарики из слоновой кости, куклы. Весь мир – прекрасная большая игрушка, которую дали поиграть, а потом она разобьется, и ничего не будет. И Виргилиан почувствовал при этой мысли какую-то пустоту. Не за что было ухватиться. Все висело на тоненькой нитке. Вот-вот нить оборвется, и тогда уже некому будет думать о судьбах и смысле земного существования...

Делия закашлялась. Ее плечи вздрагивали, как будто ее трясла чья-то невидимая рука. Она поднесла ко рту платок. На нем было пятно крови.

Просыпаясь утром, Делия видела из окна (помещение, в котором стояло их ложе, находилось на верхнем этаже) божественную линию морского горизонта и лиловеющий остров Прохиту. Над домом пролетали иногда с веселым писком ласточки перед отлетом в Африку. Слышно было, как на дворе журчала струя воды у источника. Нумерий кричал рабыне:

– Эллея, принеси хлеб!

Они вставали и совершали утреннюю прогулку на холмы, к лозам. Там, в тени смоковницы, они садились на обрубок дерева и смотрели на море, сияющее под прекрасным италийским солнцем. Время от времени мимо проходил корабль, так близко, что они могли рассмотреть корабельщиков, снасти, знаки, вышитые на надувшемся парусе. Корабли шли в Рим, везли из Сицилии шерсть и баранов или оливки из Африки, мрамор из Эллады. Что происходило в Риме, они не знали. Никто им не писал, никого они не видели в деревенской глуши. Но однажды появился перед ними Скрибоний, с посохом в руках, усталый и похудевший.

– Скрибоний, – закричали они оба, – ты ли это?

Скрибоний рассказал о своих злоключениях. Отправился он в Кумы пешком с десятью динариями в кошельке. В дороге просил проезжавших путешественников подвезти и так добрался до Вольтуриума. Там он познакомился с горшечником, который вез в Кумы вазы и горшки. Горшечник с удовольствием согласился взять его с собою, но по дороге на них напали разбойники, приняв их за богатых путешественников. Уразумев свою ошибку, они разбили все сосуды, угнали мула, а несчастного горшечника и Скрибония избили и бросили посреди дороги. Горшечник кричал:

– Злодеи, имейте хоть каплю жалости!

Но все было напрасно. Отняв у них плащи, разбойники удалились. Кое-как, проклиная свою судьбу, несчастные добрались до Литернума, а оттуда Скрибоний поплелся в Оливиум.

– Бедный Скрибоний, – всплеснула руками Делия, – бедняжка! Какие злые люди живут на свете! Выпей вина! Это тебя подкрепит.

– Только не разбавляй его водой. Не люблю, когда нимфы вмешиваются не в свое дело, – ворчал Скрибоний.

Омытый в ванне, облаченный в тунику Виргилиана, он понемногу пришел в себя, среди друзей, за чашей вина.

– Ну, что у вас в Риме?

– В Риме все по-старому. Вспоминали тебя. Ждут императора, но Макрин не спешит покинуть Антиохию. Все ждут перемен, а каких, и сами не знают. Да, есть и новости для вас. Помните Лавинию Галлу? Так вот, она отравилась.

– Бывшая жена Квинтиллиана Готы?

– Бывшая жена. Соэмия отбила у нее мима Пуберция, и бедная наложила на себя руки. И дочь твоего друга... – Скрибоний покашлял, соображая, уместно ли об этом говорить в их доме, – Грациана Виктория...

– Что? – встрепенулся Виргилиан, и Делия посмотрела на него.

– Дочь его вышла замуж за Корнелина.

– Вот как.

– Да. Жених прилетел на крыльях любви в Рим и увез молодую супругу на Восток. Куда-то в Армению. Кажется, в Саталу. Он получил легатство тамошнего легиона. Устроил ему это назначение Дион Кассий.

– Ах, Кассий, – кивнул головой Виргилиан.

– Марий Максим тоже принимал в нем участие.

– Писал что-нибудь? – спросил Виргилиан, желая переменить тему разговора, который волновал его неизвестно почему.