Гордон настолько позабыл о существовании Смита, что, услышав его имя, стал оглядываться по сторонам — где же он? Смит сидел в глубоком плетеном кресле, положив ногу на ногу, удобно откинувшись на спинку; он был погружен в мечтательное раздумье, от которого не сразу очнулся.

— Что вы на это скажете, Смит? — спросил Гордон. — Можем мы прекратить восстание?

Смит взглянул в знакомое узкое лицо, услышал знакомую, чуть напряженную интонацию и решил, что от него требуется сохранять полнейшее спокойствие — в словах, в позе и в тоне. Но получился маленький просчет.

— Едва ли, — сказал он и добродушно улыбнулся обоим.

Гордон снова перевел глаза на генерала. — Смит ошибается. Я могу прекратить восстание в одну минуту, если вы желаете, чтобы оно было прекращено. И я это сделаю генерал.

Генерал учуял подвох, но поддался непосредственному чувству и в свою очередь допустил просчет. — Вот и прекрасно! — энергично одобрил он.

— Но и вы тоже кое-что должны сделать, — продолжал Гордон, направив на генерала указательный палец и сосредоточенно сдвинув брови.

— Разумеется, все, что в моих силах. Что именно вы предлагаете?

— Восстание племен будет прекращено, — сказал Гордон, — если вы добьетесь, чтобы бахразское правительство вывело из этого уголка Джаммарской пустыни свои наличные силы вплоть до последнего солдата, жандарма и полицейского. Так сказать, полная и безоговорочная эвакуация.

— Но это нелепое требование, Гордон!

— А почему? Убедите правительство Бахраза уйти из Джаммарской пустыни и с аэродрома — и восстание окончится. Проще простого, генерал!

Генерал понял, что попался, но не рискнул откровенно возмутиться иронией Гордона, не рискнул отпарировать ее достойным образом. Генералу теперь оставалось только одно: спокойно и неуклонно гнуть свою линию.

— Вы сами понимаете, Гордон, что это невозможно. Хотя бы потому, что Джаммарский аэродром — последний оплот бахразских властей в пустыне. Я прибыл сюда не для того, чтобы помочь вам отнять его. И не для того, чтобы помочь вам расколоть надвое государство Бахраз. Племена — часть государства и должны оставаться в его составе. У них нет законного права обособляться, а кроме того, это не имеет для них никакого смысла. Автономия пустыни невозможна и неосуществима, Гордон. Говорю вам это как человек, хорошо знающий бедуинов.

— А я как человек, хорошо знающий бедуинов, могу сказать вам, генерал, что до тех пор, пока пустыня не получит автономии, восстание будет продолжаться.

— Я не собираюсь с вами спорить…

— Вы не можете со мной спорить.

— Так, значит, вы отказываетесь прекратить восстание? — тоном обвинителя спросил генерал.

— Как я могу его прекратить? — Гордон встал в тазу и заложил большие пальцы рук за пояс, заменявший ему портупею. Пояс был из мягкой, расшитой золотом ткани, и револьвер в брезентовой кобуре выглядел на нем довольно безобразно. Но вместе с тем угловатая глыба вороненой стали как-то скрадывала непропорциональность тонкой и гибкой, словно хлыст, фигуры, служа противовесом большой, непокорной, лобастой голове. — Как я могу его прекратить? — повторил он, едва не пританцовывая в воде от ощущения подтянутости и собранности всего своего существа. — Неужели вы думаете, что вековая история целого народа, его свободная воля, сама пустыня, наконец сошлись на кончике моего языка и что стоит мне шевельнуть им — и все прекратится? Неужели вы думаете, что это вообще можно прекратить словами? Что восстание — это военная операция под командой маленького генерала, который пишет приказы, составляет донесения и рисует на карте дурацкие загогулины, заменяющие ему реальное представление о ходе войны? А если бы даже это было так и я был бы тем маленьким дурачком, который всем заправляет, — неужели вы думаете, что я прекратил бы восстание по своей воле?

— Но, Гордон, вы же сами понимаете, что восстание раздирает страну. Хорошо, пусть борьба племен в какой-то мере оправдана, но ведь вы несете гибель всему Бахразу…

— Уиллис! — крикнул Гордон. — Принесите мне полотенце.

Уиллис вмиг явился, как будто он сторожил за дверью с полотенцем в руках, и Гордон сказал ему: — Принесите еще таз воды для Смита. — Но Смит испуганно отказался, и тогда Гордон сел на место и принялся вытирать полотенцем свои капризные, чувствительные ноги.

— Гибель Бахразу несет его феодальный строй, который насквозь прогнил, генерал, — возразил он, энергично растирая себе щиколотки. — Не только племена пустыни восстали против него, он сам против себя восстал. Распад начался изнутри — в городах, среди крестьян. Правительство уже не в состоянии управлять. Тайные общества, мелкие бунты, антимонархические заговоры, правонарушения, стачки — вот что сулит Бахразу гибель, а не мы. Нам дела нет до Бахраза. Племена добиваются лишь того, что им принадлежит по праву. Судьбы Бахраза нас не интересуют.

— Вы хотите сказать, что никак не связаны с революционным движением в Бахразе, которое именует себя восстанием города и деревни?

— Ха! — с искренним презрением вскричал Гордон. — Город и деревня! Народное восстание! Много они там смыслят в восстаниях! Страна, созревшая для революции, готова упасть к ним в руки, а они? Наплодить еще тысячу тайных обществ, устроить политическую демонстрацию, остановить десяток поездов, подстрелить десяток министров — вот и все, на что они способны! Пусть себе восстают на здоровье. Можем даже пожелать им успеха. Но к племенам пустыни это никакого отношения не имеет, так что не просите меня спасти Бахраз от его собственного злосчастного народа!