— Знаете, Гордон, — сказал он, — мне иногда приходит на ум, что вы своего рода солипсист. Если вы и признаете существование внешнего мира, то лишь в той мере, в какой это нужно, чтобы оправдать ваше представление о нем.

— Это что, приветствие по случаю моего возвращения в Аравию, — спросил Гордон, — или моральная оценка факта?

— Моя моральная оценка для вас едва ли существенна, — сумрачно возразил генерал и взмахнул рукой, чтобы отогнать назойливых ночных насекомых, привлеченных светом костра, тем же взмахом отгоняя остатки былых недовольств и сожалений. — А уж если на то пошло, может быть, совсем неплохо, что вы вернулись.

— Только не пытайтесь поддеть меня на удочку «пользы дела»! — сказал Гордон. — Что вам нужно? Знай я, что вы засели на промыслах вместе с Азми и его легионерами, я был бы, пожалуй, осторожнее.

— Да, вы очень неосторожны, Гордон, — укорил его генерал. — Сегодня утром мы вас видели через пролом в ограде. Если бы я не умерил пыл наших бахразских друзей, любой из них легко мог подстрелить вас.

Гордон улегся на ковер, нимало не тронутый проявленной генералом заботой о его жизни. Он словно позабыл и про генерала и про все на свете. Казалось, мерный ритм его дыхания — единственное, что имеет значение в бесконечности и тишине этой ночи.

— Странно, — генерал беспокойно оглянулся. — Мне все время мерещится запах жасмина. Не может же быть, чтобы в эту пору уже цвел жасмин.

Гордон, стряхнув с себя забытье, пояснил, что его люди жгут сухие жасминовые кусты («кощунство — варить кофе на вздохах влюбленных»). Генерал обвел взглядом россыпь мерцающих огоньков и спросил Гордона, что за люди у него на этот раз.

— Хамид возвратил вам всех ваших бродяг? — добродушно осведомился он.

— Всех, — ответил Гордон, — кроме тех, которые пали жертвой предприимчивости Фримена. Я доверил этих людей Хамиду, он взял их на жалованье, и они стояли лагерем у городских ворот. Но Фримен послал бахразский самолет, который сбросил на них парочку бомб для наведения порядка, и двадцать человек были убиты на месте. А пока подоспел Хамид, успели умереть еще двое.

— А-ах! — Вздох генерала выражал абстрактное сострадание, но к нему примешивалось вполне конкретное презрение по адресу соотечественника. — Как встретил вас Хамид? — мягко спросил он.

— Как настоящий мужчина! Он плакал, и я тоже.

— А как он отнесся к возвращению Смита?

— Смита? — Это имя вызвало у Гордона раздражение. — Так же, конечно! Они тут все носятся со Смитом. «Любимый брат», «чистая душа», иначе его и не называют.

— Меня удивляет, что он поехал с вами. Когда мы последний раз виделись в Англии, мне показалось, что он очень увлечен своим планом — осесть на месте и в компании с вашим братом заняться промышленной деятельностью. Но, разумеется, там, где дело касается Аравии, вы и Смит друг от друга неотделимы…

Гордон подбросил в костер сухую ветку. Ветка вспыхнула; он проворно отдернул свои хваткие пальцы и отвернул от огня раскрасневшееся лицо. — Я привез с собой Смита, потому что он мне нужен, — сказал он хмуро. — Когда здесь все кончится, я сейчас же отправлю его назад, в Англию, к моему брату.

— Когда здесь все кончится, — повторил генерал; и, принимая его формулировку, спросил: — Ну, а Гордон что намерен делать, когда здесь все кончится?

Гордон пожал плечами. — А не все ли равно? На этот раз я буду служить восстанию до самого исхода. Никаких обетов изгнания, никаких компромиссов. Все свое прошлое, настоящее и будущее я вложил в дело восстания племен и теперь должен оправдать это. Ничего другого для меня не существует. На этот раз, генерал, я дождусь успешного окончания борьбы.

— Если только она окончится успешно, — глубокомысленно заметил генерал. — Но сейчас вопрос даже не в этом, а в том, чтобы она вообще окончилась. Как нам привести ее к концу, Гордон?

Гордон усмехнулся. — Если этот вопрос должны решать мы с вами, генерал, что ж, вступим в бой, ведь вы давно этого хотели.

В словах Гордона была насмешка, но беззлобная; и когда генерал напомнил, что им уже однажды пришлось вступить в бой из-за аэродрома — в ходе прошлого восстания — и что он, кадровый военный, выиграл этот бой, Гордон устало возразил:

— Раз вы выиграли бой, генерал, зачем же вы здесь и ведете его снова?

Генерал повернул голову к закутанной фигуре, вокруг которой все больше и больше сгущалось безмолвие ночи. — Это уже другой бой, Гордон, и восстание тоже другое. Думаю, что это новое восстание вам так же не по душе, как и мне. Должно быть, друзьям Хамида, бахразским революционерам, удалось обойти его, иначе он едва ли ввязался бы в их бессмысленную игру с нефтепромыслами.

На мгновение Гордон оживился. — Не такая уж это бессмысленная игра, как вам кажется, — ядовито заметил он. — Вероятно, цели и убеждения городских рабочих так же чужды Хамиду, как и мне, но нефтепромыслы — та цена, которой он готов заплатить за их помощь. Вы отлично знаете, что восстание племен было бы немыслимо, если бы городские фанатики не подорвали гнилую монархию, которая вашими стараниями двадцать лет разъедала Бахраз. Теперь с этим покончено…

Генерал кивнул головой. — Знаю.

— …и восстание племен благополучно завершится! Так что на вашем месте, генерал, я бы спешно ретировался с нефтепромыслов и предоставил Азми с его болванами легионерами ожидать там кровавой развязки.

— Но я хочу предотвратить эту кровавую развязку! — Легкий порыв ветра вдруг налетел на них из пустыни; генерал встал, ловя ртом этот ветер, чтобы наполнить его беспокойной силой слова, которые должны были прозвучать. — Если понадобится, мы дадим вам захватить промыслы.