Ну а этот мелкий хищник, кажется, сам попал в переплет. Он едва жив, поскуливая, слабо перебирает передними лапами. А вот задние конечности у него обездвижены…

Некоторые сородичи Урсуса не брезгуют в голодный предрассветный месяц, когда почти невозможно добыть нерпу, а тем более тюленя, даже песцом. И даже такой больной особью, как эта. Какая-никакая, но все же пища. Урсус же никогда не опускался до подобного. Он не питается падалью, не пожирает больных животных. И он не столуется там, где двуногие существа устраивают помойки, выбрасывая отходы пищи, как это встречается сплошь и рядом на других землях и островах, расположенных далеко в той стороне, где восходит солнце.

Урсус не тронул песца (тот уже вскоре станет добычей других мелких хищников). Валкой походкой, лишь изредка, чтобы поскорей проскочить торосистый участок, переходя на галоп, потрусил дальше – вдоль берега, в сторону мыса, за которым откроется другой фьорд, более широкий и вытянутый, но в целом похожий на этот. В четырех переходах отсюда, в скалистом распадке, занесенном снегом, в укромном месте, вдали от санных трасс, вдали также и от жилья двуногих, его подруга медведица Урса устроилась на зимовку.

Кстати, как и он сам, Урса некогда пришла на архипелаг откуда-то из дальних краев, из ледяных пустынь, находящихся в десятках переходов отсюда… Она еще молода, ей не более пяти вёсен. Крупная, сильная, она напомнила ему Медведицу, его собственную мать. Урсус минувшей весной бил и трепал всякого, кто пытался подойти поближе к приглянувшейся ему молоденькой самке. У них получилась прекрасная пара, и они славно провели лето на дальних северных островах.

А когда начались снегопады, вдвоем шли за волной холода, спускаясь вместе с полярной зимой на юг… Вместе же выбрали прекрасное место для зимнего жилища. Урса устроилась в удобной, с несколькими вентиляционными отверстиями снежной берлоге. Она пробудет там до весны. Там же, в берлоге, родит их первенца. Или первенцев, если медвежат будет двое…

Поначалу, когда его подруга укрылась в лежке и когда он оказался предоставлен самому себе, Урсус сильно скучал по ней. С ним, надо сказать, никогда прежде такого не случалось. Он не привязывался надолго к той или иной медведице, которых сам же выбирал в должное время и которые впоследствии, уже в пору первых тающих снегов, приносили потомство от Урсуса. Долгое время он бродил, как неприкаянный по льдам и прибрежным моренам Нордфьорда, держась неподалеку от берлоги Урсы. И лишь лютый голод заставил его уйти туда, где он мог прокормить себя. Туда, где много легче было добыть пропитание.

Вот почему он провел целиком всю полярную ночь на архипелаге. Вот почему на этот раз не стал уходить прочь от Большой земли, держась сравнительно недалеко от того места, где оставил на зимовку свою Урсу.

Еще вовсю метут снежные бури, лед и сам воздух, кажется, звенит, потрескивает от лютых морозов… Но инстинкт и чутье подсказывали Урсусу, что зима на исходе, что стужа и мгла уже вскоре отступят. Сначала медленно, а затем все быстрее будут видны перемены.

А это значит, что ему пора возвращаться – он хочет находиться неподалеку от берлоги Урсы в то время, когда она будет рожать.

И если понадобится, если возникнет такая необходимость, он защитит от любой опасности, любой угрозы и ее саму, ту, о ком он постоянно думает, и новой встречи с кем ждет с нетерпением, и тех крохотных медвежат, которые уже вскоре должны появиться на свет…

Урсус двинулся в путь с запасом во времени. Он шел вдоль береговой черты, повторяя причудливые ломаные очертания местных фьордов. Он не срезал углы, не выходил на середину продуваемых ветром фьордов. Не искал он и встречи с сородичами или, тем более, двуногими существами. Еще несколько таких переходов, и он будет у цели.

Ветер постепенно стихает, напоминая о себе лишь редкими порывами, срывающими с мелких волнистых сугробов крупицы свежего, еще не слежавшегося снега.

Полярная ночь определенно уже заканчивается, но время местных «белых ночей» еще не настало. Дневное светило лишь чуть приподнялось над горизонтом. Сквозь серую, припорошенную кружащими в воздухе снежинками муть проступили близкие очертания береговой черты. Впереди и правее – едва видимый в сероватой полумгле – вырастает силуэт конусовидной горы. Это одна из самых высоких и приметных вершин на всем архипелаге. Под ней, под этой горой-пирамидой, на берегу бухты рассыпаны разноцветные строения. С виду это еще крепкие дома, преимущественно каменные, в которых давно уже не живут люди…

Вернее сказать, брошенным поселок казался раньше, в ту пору, когда Урсус – как прошлой зимой, из любопытства – бродил по пустым, занесенным снегом улицам. Пытаясь понять, почему же двуногие, имея такие крепкие берлоги, ушли из этих мест.

Но вот как раз нынешней зимой они вернулись. Урсус точно это знает. Кому же знать, как не ему, истинному хозяину всех этих островов, льдов и студеных морских далей?

Из трубы – она приметно торчит в центре поселка, такая же высокая, как остроконечный обелиск – вьется, поднимаясь в небо или стелется низом, в зависимости от погоды, дым. У вырывающихся из трубы сизых и темных струек или облачков есть свой запах. И это один из самых острых и запоминающихся запахов, по которому можно издалека – особенно находясь с подветренной стороны – унюхать, обнаружить жилье двуногих. А то и их самих, поскольку шкуры, в которые они облачаются, впитывают в себя запахи их берлог, их самок…