— Десант вернуть, «вертушки» на базу. Бой прекратить.

Боевики в новенькой, словно только с армейских складов, «пятнашке» бросились в новую атаку, и выполнить приказ то ли «Ноль-четвертого», то ли Урманова я не успел. Трещали беспрерывные выстрелы и в той стороне, куда исчезли Бауди и Орешко.

— Еще раз, — прокричал я в перерыве между бросками гранат.

Притащив за собой рацию, Урманов упал рядом со мной — только колокольчик звякнул. Поменялись ролями — он, так же не выполняя приказ, открыл огонь, я схватился за тангенту.

— Никому не стрелять. Всем вернуться в места постоянной дислокации, — донеслось из наушников.

Ляпнул в ответ первое, что пришло в голову перед матом:

— А кто ж нас теперь отсюда выпустит?

— Конец войне, перемирие, — продолжала вещать заевшей пластинкой рация. — Секретарем Совета безопасности генералом Лебедем и Асланом Масхадовым подписано перемирие. Не стрелять. Мир. Конец войне.

Не знаю, как насчет войны, а нам с Бауди — точно конец. Мужикам со съезда в Гудермесе — тоже. Лейтенантам, которые поспешили приехать на эту бойню. Все боялись не успеть проявить себя, а их бац — и сразу на белый танец. Покружимся, ох, покружимся в вихре вальса.

— Какой Лебедь? Какое перемирие? — зашипел я в прижавшуюся к щеке мембрану, когда мне в ухо косноязычно, потому что подобное сообщение не шифровалось (предательство заранее не кодируется!), попытались объяснить, что Грозный окончательно сдан, а секретарь Совета безопасности генерал Лебедь подписал с чеченцами мирный договор. Поэтому приказ по войскам один и категоричный: огонь прекратить, всем вернуться в места постоянной дислокации.

— Сволочи! — я выпустил в мелькнувшие среди камней силуэты почти весь рожок.

Я достаточно послужил в спецназе, чтобы понять: нам никогда не вернуться ни в места постоянной дислокации, ни в Москву, ни в Генштаб. Крышка нам, смерть моим разведзверям, кто выманивал в этот день из нор «нохчей» и в одночасье оказался брошен, предан очередным миротворцем в тылу у противника. Почему? Кто решил? Когда? Почему не предупредили? Думали только о себе, о своем красивом жесте и тоге миротворца? В чем целесообразность такой поспешности, если одномоментно погибнут десятки разведчиков, заброшенных в тыл противника? Не только о своей разведгруппе речь…

Вопросы в пустоту, а на осознание собственной гибели хватило долей секунды.

— А что… «Ястреб»? — не нашел ничего более умного, как поинтересоваться судьбой главаря Урманов.

— А «Ястреб» еще покружит, покружит над Россией, — ответил я, спокойно глядя на перекатывающиеся в нашу сторону мышиные комочки боевиков. — Не дали, не дали захлопнуть клеточку… А посему подвиг отменяется.

— Но что случилось? Почему? Они нас так и оставят здесь? — Олег бросил взгляд вверх, к тоненьким полоскам облаков на блеклом небе, куда улетели вертолеты. Наше единственное спасение.

— Похоже, война кончилась, — усмехнулся я, машинально на ощупь пересчитывая гранаты в «лифчике». Не выбросить бы в пылу боя последнюю, ту, которая для себя… — Началась политика. А мы застряли в ее жерновах.

— Нас… бросили? — поинтересовался, наконец, Урманов тем, что мучило его больше всего.

— Бросают жен, Олежек. Солдат — предают. Но мы выйдем, мой друг, выйдем. И найдем когда-нибудь тех, у кого можно будет спросить: за что?

С яростью повел автоматом по вставшим во весь рост бандитам. Нет, не котом в мешке я для них буду. Тигрычем останусь! Но ноги уносить надо, потому что не будет нынче свадьбы на нашей улице. Где Бауди?

Бауди возился с Орешко.

— Закрой тот скат, — послал он лейтенанта за гряду камней, разделивших высоту.

— Здесь я командую, — никак не мог взять в толк десантник, с какой стати он подчиняется гражданскому чеченцу. С таким подходом и вшивой медальки не заработаешь, не говоря уже об орденах.

— А я и не командую, — поднял руки Бауди. — Но прошу. Наше дело — спину капитану прикрыть, чтобы не почесали невзначай штык-ножами.

Орешко сжал губы, но поскакал от камня к камню на другую сторону высоты. И едва выбрал место меж двух островерхих каменных осколков, как показались чеченцы. Сразу — и много. Так много, что Олег понял — даже рожка не хватит свалить их разом. Его мгновенно прошиб пот и он, боясь выпустить боевиков из виду, начал пластаться назад, вдавливаться в горный склон, исчезать из этой жизни, растворяться в воздухе. Чеченцы горланили, махали руками, каждый был себе командиром, но — о счастье! — свернули с тропы и ушли в заросли. Шея обмякла, перестала держать голову и Орешко уткнулся лбом в камень. Чтобы в тот же миг почувствовать на своей вмиг вспотевшей спине ствол автомата.