–  Ме-о-й!
– с усилием выговорила Прасковья, и ее расширенные, точно после атропина, зрачки втянули и заключили в себе сдвоенное отражение Мефа. Отражение заметалось, стуча в стекло упрямых глаз.

Человек рожден для того, чтобы отдавать, иначе его разорвет. Прасковья же отдавать не умела и не желала. Как избалованный истеричный ребенок, попавший в игрушечный гипермаркет, она хватала одну игрушку за другой, несла несколько шагов, ломала, бросала и хватала следующую. И так до бесконечности… И вот, наконец, нашла в витрине мишку, который, как оказалось, не продается. В первый раз в жизни ее «хочу» ударилось о «нельзя» и завыло, заскулило, затряслось.

Ромасюсик выскочил откуда-то сбоку. Прыгучий, как теннисный шарик.

–  Тук-тук! К вам можно?
– спросил он уже после того, как вошел.

–  Тебе нельзя!
– сказал Меф, но Ромасюсик не пожелал расслышать.

–  Тут все так мило! Особенно мне нравятся эти желтые пузыри на обоях! А что, когда здесь делали ремонт, Мефочка уже родился?
– защебетал он.

Буслаев стал лениво поднимать руку для подзатыльника, но его опередили. Внезапно Ромасюсик сам себе въехал в челюсть. Так сильно, что мешком осел на пол. Глаза у Ромасюсика вытаращились и стали как два неподвижных куска сахара. Видимо, Прасковья полностью отключила ему сознание.

–  Мы будем тут жить, - сказал Ромасюсик изменившимся голосом.

–  Почему?
– спросил Меф.

–  Мне там скучно… Там одни уроды! Мы незаметно угнали асфальтоукладчик и тихо, как мышки, приехали сюда.

Меф поежился.
– Разве тебе не все равно: быть с мраком или нет?

–  Мне - да. Но это не все равно тебе!

–  Поздравляю. Но я здесь не живу.

–  Зато я буду, - спокойно ответила Прасковья.
– Ты не против?

Против оказался Эдя.

–  Э-э! Нет! Тут одна комната! Я не собираюсь спать в ванной!
– заорал он как раненый морж.

–  Зигя!
– сказала Прасковья, не повышая голоса.
– Ты видишь этого человека? Этот гуманоид прячет шоколад!

Зигя присел на корточки. Теперь он опирался на все четыре конечности и недоверчиво смотрел на Эдю.

–  У него есть се-нить шладенькое?
– спросил он недоверчиво.

Эдя попятился. С точки зрения Зиги это было признание. Зачем пятиться? Чтобы перепрятывать! Зигя осклабился. В следующую секунду Эдя уже с воплями удирал на кухню, преследуемый гигантом.

Меф посмотрел на вышибленную дверь. Вспомнил родителей, которые держались за ручки. Пускать в этот устоявшийся мирок Прасковью, которая все тут разрушит?

–  Вы не будете здесь жить, - сказал он твердо.

–  Почему? Я расширю квартиру пятым измерением. Вот у той вешалки пушу пастись табун черных коней. А там, - Прасковья кивнула в сторону комнаты, - наверное, озеро. Я пока не придумала.

–  Не в этом дело! Где ты - там смерть! Я не хочу, чтобы моих родителей и Эдю убили!

–  Ты говоришь это мне?

Губы у Прасковьи побелели. С вешалки, под которой так и не появился табун коней, посыпались зонты и пустые обувные коробки. Вздувшиеся обои стали сереть. Огонь появился только потом. В первую секунду казалось, что обои скручиваются сами. Меф погасил огонь усилием воли, но тут же вспыхнула дверь в комнату.

Он погасил и ее, но внезапно понял, что и сам уже стоит ногами в огне. Прасковья не отводила от него взгляда. Лицо Мефа заливал пот. Его шатало. Пол наплывал на потолок. Он ощущал, что слабее Прасковьи. Но он защищал Зозо, отца, Эдю и потому не мог проиграть.

Он мысленно поднял с пола тяжелый зонт и ручкой вперед послал его к Прасковье. Та развернула его в воздухе и швырнула обратно. Бросок был таким резким, что Меф остановил зонт только в двух сантиметрах от своего лба. И снова он мчался к Прасковье. Та была уже готова и перехватила зонт на полпути.

Теперь они сражались за него, как два гладиатора за один меч. Решилось все просто. Зонт сломался. Ручка попала в плечо Прасковье, а часть со спицами - в Мефа.

Прасковья расхохоталась. Дверь в ванную осыпалась стеклами.

–  Ну хорошо, Мефочка! Мы с Ромочкой найдем себе другой домик! Вставай, тело!

Ромасюсик поднялся, выражение лица мало-помалу становилось осмысленным. Из носа на верхнюю губу вылезла оса. Ромасюсик привычно сдул ее, как сдувают со лба прядь волос.

–  А что, мы уходим?… А как же посидеть?
– спросил он и тотчас ответил сам себе: - Можешь хотеть дальше!

–  Зигя!
– крикнула Прасковья. На этот раз сама, без Ромасюсика. Голос у нее был резким, как крик хищной птицы.

Гигант, переваливаясь, вышел из кухни. В руке он держал кетчуп. Изредка он подносил его ко рту и нажимал. «Пркчччч!» - кетчуп вытекал, заливая край рта и подбородок. Из-за этого Зигя походил на вурдалака.

Втроем они вышли из квартиры. Вначале худенькая, решительная Прасковья, за ней ковыляющий, как горилла, Зигя, изредка опирающийся на руки, и последним - бодрая кучка шоколада с живущей в голове осой.