Сосницын. Игорь испытал симпатию к жалкому человечку. Что-то было, было в этой встрече в поселке под Керчью, в этом засоветском Вавилончике. Какая-то весть.

Он не раз еще услышит издалека, сидя перед дачкой, или на пляже, с соседнего одеяла — «Сосницын!». Он не думал о возможном далеком родстве с бедным Николаичем. Но чувство будет испытывать тонкое, возвышающе непонятное.

Только тем он отличался от обитателей семейного пансионата, что жил один в даче на три кровати, не ужинал и выпивал один. С удовольствием наблюдая за мельтешением соседей, он не стремился с кем-то побрататься. И вовсе не из гонора.

Нет, не черт его дернул взять отпуск у самого себя и податься в Крым, ища где поглуше. И, конечно, не полученная информация о том, что спикерша Дарья Андреевна — тайная владелица этого самого демократического пансионата, где он блаженствует на воле неким имяреком. То был формальный повод, и заниматься разведкой и светиться ему было не с руки, у него гребли мусор и подставлялись подчиненные, тот же Рубахин.

Мало ли сильных и славных в мире сем вздыхают о желании впасть в безвестность, утечь на пустынный остров, затерянный в океане, снять с себя пурпурные одежды и отдаться течениям натуры, и потереться спиной о кокосовую пальму, уворачиваясь от свистящих сверху смертоносных орехов? Много таких, находящих новые силы в передышке. Уйти, чтобы вернуться.

Шли дни. Сосницын вспомнил про спикершу, с досадой прочитав слово «Ермаковск» в центральной российской газете. И не собирался он ее покупать, навязала киоскерша, у которой не находилась сдача в две гривны.

Он заскучал по Петьке и услышал дальний зов боевой трубы. Идиллия побледнела.

Он возвратился в поселок не на маршрутке, а на такси, и водитель довез его до задних ворот пансионата, что были напротив его домика. Вылез Сосницын из машины и озадачился: куда, собственно, я поспешал?

Вечер принес впечатления, ускорившие его возвращение, пока внутреннее. Стихийно получилось так, что на спортивной площадке пансионата мужчины и подростки устроили соревнование по подтягиванию.

Верный признак окончания сезона, когда отдыхающие готовы предаться любой ерунде. У турника собралась толпа, на расстоянии это напоминало митинг. Народ в массе своей перезнакомился, и, подзуживая очередного богатыря, из толпы призывали: давай, Тверь, Луганск, покажи мощь, не подведи, Кострома! Что задавало ложно-патриотический тон происходящему.

Богатыри были аховые, с вислыми животами и задами, с жидкими мускулами. Долго лидировал липчанин, подтянувшийся десять несчастных раз. А Сосницын-второй сподобился всего на три подъема. И вдруг блеснул щирый украинец, нашелся на закате, когда затрещали цикады.

Он стоял до поры рядом с красивой девушкой-молдаванкой, хмыкал и «тюкал». А потом снял тенниску, сунул ее как бы между прочим молдаванке и сказал: — Будь ласка, подвиньтесь, москалику. Вперед, Дрогобыч!

Торс у него ходил буграми, сатанински, волосы вороновые, а глаза синие. Лет ему тридцать пять, на вершине человек. А у молдаванки на погибель впечатлительным — стать нимфы, волосы чистый лен, глаза кофейно-карие. Хорошо они смотрелись на пару, на ревность мужчинам и женщинам, как герои французского фильма про страстную любовь.

Уцепился он за перекладину и отхватил без натуги быстрых двадцать пять подъемов. Опустился на землю и сказал ровным голосом: — Ласково просимо, дорогие москалики!

Молдаванка, умышленно наклоня голову, подала ему тенниску.

— Дякую, меня зовут Павло, а вас, дивчиночку? — спросил щирый.

— А меня Маргарита, — ответила молдаванка.

То есть они не были знакомы, отлично.

А народ, сермяжная Русь, почтительно приуныл. Жены запрезирали мужей.

Сосницын переминался чуть в стороне, обсыхая после горячего душа. Задержался он Из-за молдаванки. Он не собирался соревноваться, но девушка-молдаванка, но честь россиянина… Взыграл в нем задор победителя, проснулся. Обнажаться не стал, молча подошел и подтянулся двадцать шесть раз.

Выполнил задачу, встал — руки по швам и сказал щирому: — Ермаковск, Российская федерация!

Без вызова (мол, Крым — исконная российская земля!), корректно, уважая ту незалежность. Но кто-то, конечно, бездумно завопил: — Наш победил, сибиряк победил! Сибиряк-медвежатник!

Цикады смолкли. Щирый побагровел.

— Та я ж не знав, що… я бы больше подтянулся!

— Давай, дружище, — сказал Сосницын, — ставлю коньяк, самый дорогой!

Красавец повторил попытку, но явно не восстановился, занервничал и остановился на двадцати разах. Сосницын мог почивать на лаврах, он знал, что ему теперь, может быть, и десятки не выдать. Но при девушке его повлекло в разнос. Он девушек не обнимал целую вечность.

Зря силы тратишь, сказал ему внутренний голос, пора домой, в Ермаковск.

Подпрыгнул, свистнул и пошел качаться. И тут, на его счастье, перекладина сорвалась, столбик обломился — не выдержали его медвежьего веса. Да-дах!

— Знай наших, ай да сибиряк! — заговорили люди, а щирому подпустили: — Тю-ю, тю-ю…

В общем, двойная победа, обидная для дрогобычского силача. А поведи он себя поскромнее, не «тюкай»? А не случись тут электрическая молдаванка?

Молдаванка с большим любопытством глянула на Сосницына. Ничего себе, ветеран жизни. Невзначай поправила локоны и пошла куда-то вглубь пансионата, скрывшись между дачками.