Яшка встал с места и через минуту принес, покрытую черным лаком, гитару.

— Ну, спасибо друзья. Ой, порадовали, — улыбаясь, произнес Киселев. Он взял инструмент в руки и стал настраивать его. — А звук, какой хороший!

— А то, нам еще одну предлагали, но когда мы по ней побрякали — эта красивши зазвенела, — добавил Санек.

— Эх, странно, почему без меня подарок выбирали? — подумал Григорий и, вспомнив обещание, что среди своих молчать нельзя — все, что на душе выкладывай — спросил: — А чё меня-то не позвали?

— Гринь, да ты не злись. Мы и сами не знали. Так, попросили узнать, у кого в части гитара есть, а тут раз и подвернулась. Яшка вспомнил: комбат на гитаре хорошие песни знает, ну и предложил. Мы и не надеялись, а тут почтарь говорит: у танкистов аж две штуки. Ну, мы сразу туда, где бы мы тебя искать стали? Сами сбегали.

— Ну, ладно, — согласился Григорий.

— Да не, ты не думай! Это ж от всех нас и от тебя тоже, — добавил Яша.

— Спасибо друзья, душевно получилось, — снова улыбаясь, произнес Киселев. Он настроил гитару и взял первый аккорд.

— Катюшу! — выкрикнул Гриша.

— Ты эти песни там, в строю будешь петь, а щас, сиди и слушай, — наклонившись, прошептал ему старшина.

Майор Киселев перебирал струны, и комната наполнялась не просто красивыми звуками — чем-то большим, приятным — ласкающим слух и душу. Оно нежно проникало в солдат и навевало воспоминания. Григорий посмотрел в лица друзей и понял, что каждый видит свое — родное — известное только ему. Эта картинка из прошлого в обычные дни спрятана глубоко в душе, и лишь изредка, в особой обстановке доходит до сознания, согревает и рождает надежду, что в этом мире не все так плохо.

Перебор закончился, комбат посмотрел на друзей и произнес:

— Вот одна песня, ее мало кто слышал.

— Давай комбат, давай, зацепи… — попросил Воувка. Старшина посмотрел на него почти плачущим взглядом. Воувка заметил это. Обнял одной рукой за плечи сидящего рядом Савчука, а в это время зазвучала песня:

После куплета комбат сделал небольшую паузу, и Григорий заметил, как все затаили дыхание. Киселев взял новый аккорд припева и откуда-то с неба, красивым голосом запел:

Последнюю фразу он затянул и сыграл особенным перебором. Сделал проигрыш и уже взял новый аккорд, как вдруг в штаб ворвался замполит и заорал:

— Бойцы подожгли сарай! Огонь может перекинуться на дома!

— Твою мать! — выругался старшина. — Он тут же вскочил и побежал поднимать людей. Ротный Ваня, все это время молчал, но тут громовым голосом спросил:

— Мои небось? Гады! — он выбежал из штаба и побежал в расположение роты. Комбат поставил гитару у стены, посмотрел на нее, хотел сказать что-то такое — сильное, но промолчал. Лишь заскрипел зубами. Схватил планшет и вышел за остальными на улицу.

Сарай горел красиво: пламя поднималось высоко в небо. Из него вырывались маленькие звездочки-искры и улетали еще выше. Солдаты встали в две цепи к колонке с водой. По одной передавали пустые ведра, по другой полные. У дома, три человека по очереди лили воду в огонь, но все попытки залить такое пламя оказались бесполезными. Огромный костер пылал и не обращал внимания на воду — он словно проглатывал ее.

— Что там, в сарае, было? — спросил старшину комбат.

— Сено.

— Ну, тогда прогорит быстро. Распорядись, чтобы на соседние дома, на крыши, залезли бойцы с ведрами воды. Если искры долетят — пусть сразу тушат, не дают им разгораться.

— Есть, — ответил старшина и побежал к солдатам.

Киселев посмотрел на стоящих у домов немцев. Они смотрели на огонь, но ни один из них не побежал помогать солдатам Красной армии.

— Что, испугались? Радуйтесь, что боя в поселке не было. А то б узнали, по чем табачок у нас, — увидев их, проговорил вслух комбат. Он подошел к колонке и громко произнес:

— Хватит бегать! Пусть горит!

Солдаты в недоумении остановились и, стали смотреть на майора.

— Ну, что уставились? На дома лезьте с ведрами. Искры тушите!