– Нам не о чем разговаривать, – предупреждаю я его, и, что самое удивительное, – действительно не о чем.

Он по-прежнему нервно оглядывает большую столовую, вероятно, в поисках Джуди, которая, после того как сорвалась и все рассказала, уехала в Нью-Йорк с Франклином на празднование Хеллоуина в «Ареа». Он выглядит грустным, словно у него что-то на уме. И я не понимаю, почему до него не доходит, что я хочу, чтобы он оставил меня в покое, что мне на него наплевать. Неужели он до сих пор думает, что в самом деле мне нравится? Что он вообще мне когда-нибудь нравился?

– Мы должны поговорить, – говорит он.

– Но я повторяю – нам не о чем разговаривать, – улыбаюсь я и отхлебываю чая. – О чем ты хочешь поговорить?

– Что происходит? – спрашивает он.

– Послушай. Ты выебал Джуди. Вот что.

Он молчит.

– Было или нет? – спрашиваю я; как глупо, как скучно.

– Не помню, – произносит он через какое-то время.

– Не помнишь?

– Слушай, ну что ты делаешь, это, из мухи слона. Я понимаю, тебе больно и ты расстроена, но ты должна знать, что это ничего не значило. Хочешь, чтобы я согласился, что чувствую себя дерьмом, потому что это сделал?

– Нет, – говорю я, – не хочу.

– Отлично. Согласен. Я – дерьмо.

– Я чувствую, что меня унизили, – говорю я с намеком на сарказм, но он слишком туп, чтобы это уловить.

– Унизили? Почему же? – спрашивает он.

– Ты переспал с моей лучшей подругой, – говорю я, пытаясь сделать вид, что злюсь, сжимаю чашку, слегка проливаю, пытаясь изобразить хоть какое-то чувство.

В конце концов он произносит:

– Она тебе не лучшая подруга.

– Нет, лучшая, Шон.

– Ну, – говорит он, – я этого не знал.

– Это неважно, – громко говорю я.

– Что неважно? – спрашивает он.

– Ничего. – Я поднимаюсь.

Он хватает меня за запястье, когда я тянусь за журналом.

– Почему же ты спала со мной, если тебе было известно? – спрашивает он.

– Потому что мне было все равно, – говорю я.

– Я знаю, что тебе не все равно, Лорен, – говорит он.

– Ты жалок и запутался, – говорю я ему.

– Погоди минутку, – говорит он, – да кого вообще ебет, скольких я выебал? Или кого выебал? С каких, это самое, пор ебаться с кем-то еще означает, что я, это самое, тебе не верен?

Я раздумываю над его вопросом, пока он не отпускает мое запястье, и начинаю смеяться. Ищу глазами столик, чтобы пересесть. Может, пойти на занятия? Какой сегодня день?

– Ты прав, наверно, – говорю я, пытаясь организовать себе выход.

Прежде чем отхожу от него, по-прежнему гадая о Викторе (не думаю ни о чем особенном, просто смутные никчемные мысли), он спрашивает:

– Почему же ты меня не любишь, Лорен?

– Убирайся-ка ты отсюда, – говорю.

Что было дальше.

Мы с Норрисом в его красном «саабе» едем в город. Норрис устал, у него похмелье (перебор MDA, перебор секса со всевозможными первогодками). Он ведет слишком быстро, но я об этом помалкиваю; пялюсь себе в окно на серые облака, проплывающие над красными, зелеными и оранжевыми холмами, по радио орет «Monster Mash», возвращая меня в сегодняшнее утро.

– Лорен узнала про Джуди, – говорю я ему.

– Как? – спрашивает он, открывая окно. – Моей трубочки нет в бардачке?

Я смотрю.

– Нет. Ей Джуди рассказала.

– Манда, – говорит он. – Ты шутишь? Зачем?

– Можешь себе представить? Не знаю, – говорю я, тряся головой.

– Господи. Она бесится?

Мы проезжаем местную красотку, она продает нашивки и тыквы возле школы. Норрис притормаживает.

– Кто бесится?

– Кто бы то ни было, – отвечает Норрис – Могу поклясться, что моя трубочка была там. Взгляни еще раз.

– Да. Она бесится, – говорю – А ты бы не бесился, если б девушка, которую ты любишь, переспала с твоим лучшим другом?

– Точно. Мрачняк.

– Да. Я должен с ней поговорить.

– Конечно. Конечно, – говорит Норрис – Но она уехала в Нью-Йорк на выходные.

– Что? Кто? Лорен?

– Нет. Джуди.

Я не ее имел в виду, но мне все равно спокойнее: