Это богатенькая телочка с угла Парк-авеню и 80-й, которую я типа поебывал в прошлом семестре, типа симпатичная, в постели что надо, хорошее тело. Она машинально прощается с парнем, с которым пришла, но тот уже сцепился языком с вроде бы знакомой официанточкой. Девчонка, которая работала на моего отца и у которой весь кокс, уже с каким-то городским около джукбокса, и я мог бы снюхать еще грамм, но эта девчонка, Лора, уже взяла меня за руку и выводит за дверь «Брассери». Но, наверное, так даже лучше. Мне по-любому надо где-то остановиться, впереди ведь длинное, холодное Рождество.

Возвращаюсь к себе в комнату. Последний день. Все собирают вещи. Обмениваются адресами. Распивают прощальные кеги. Напившись, дрейфуют по заснеженному кампусу. Я наталкиваюсь на Пола, когда он выходит из Кэнфилда.

– Привет, – говорю удивленно, смущенно. – Как поживаете, мистер Дентон?

– Лорен, – так же робко произносит он. – Как поживаете, мисс Хайнд?

– Нормально, – говорю.

Мы стоим, обоим неловко.

– Так… Где вы сейчас? – спрашиваю я. – По-прежнему… на театральном?

Он стонет.

– Да. Полагаю. А вы? Все так же на живописи?

– На живописи. Ну, на поэзии. Ну, на самом деле – на живописи, – замялась я.

– Так где же? – смеется он. – Решайтесь.

– На междисциплинарном, – выкарабкиваюсь я.

Наступает долгая пауза, и я вспоминаю очень отчетливо, как глупо выглядел Пол, когда был первогодкой: футболка PiL под свитером от Джорджо Армани. Но его я тоже все равно любила, потом. Когда мы познакомились? Не помню ничего, кроме того, что у него в комнате играла кассета Джоан Арматрейдинг; мы оба курим, говорим, ничего интересного, ничего важного, просто запоминающиеся флешбэки. Он выводит нас из транса:

– Так, и какие же планы?

Я думаю о том, что сказал Виктор, когда нашел меня в «Брассери» перед тем, как отправился взять в городе машину напрокат.

– В Европу, думаю. Не знаю. Наверное, в Европу поеду.

Я была б не против закончить разговор прямо сейчас, ведь приятно было просто побыть рядом с Полом, послушать, как он говорит, – но это было бы грубо и слишком значительно.

– Европа большая, – говорит он; очень дентоновский пассаж.

– Да уж, конечно.

Постояли еще. Снег все идет и идет. Неожиданно зажигаются фонари, хотя еще только начало четвертого. Нас обоих это смешит. Я почему-то вспоминаю тот вечер в кафе, когда он смотрел на меня; как помрачнело его лицо; был ли он все еще в меня влюблен? Ревновал ли к другим, с которыми я была? Я чувствую, что должна как-то все сгладить.

– Ты ему действительно нравишься, – говорю. Он сначала не понимает, о чем речь, а поняв, смущается.

– Да? Здорово. Это здорово.

– Нет, – говорю, – в самом деле.

Пауза, затем он спрашивает:

– Кому?

– Ты знаешь, – смеюсь я.

– О… – Он притворяется, что понимает. – У него приятная улыбка, – в итоге соглашается он.

– О да. Это точно, – соглашаюсь я.

Это даже нелепо, но настроение у меня улучшилось, и через полчаса вернется Виктор и мы уедем вдвоем. Я не буду рассказывать ему про аборт. Не нужно.

– Он много говорит о тебе, – говорю я.

– Ну, это… – Он нервничает и не знает, что сказать. – Прекрасно. Я не знаю. Вы оба все еще…

– Ну, нет. – Я трясу головой. – Никоим образом.

– Понимаю. Еще пауза.

– Ну, приятно было тебя повидать, – говорю я.

– Точно. Очень жаль, что нам не удалось поговорить после того, хоть когда-нибудь, – говорит он, краснея.

– Ну конечно, – говорю.

Он имеет в виду сентябрь; пьяная грустная ночь у него в комнате.

– Это было безумие, – говорю я, тряся головой, и повторяю: – Да. Безумие.

Кто-то играет в летающую тарелку на снегу. Слежу за игрой.

– Слушай, – начинает он, – это ты оставляла записки у него в ящике?

– В чьем ящике? – Не понимаю, о чем это он.

– Я думал, ты оставляла записки в его ящике, – говорит он.

– Ни в чьем ящике я не оставляла записок, – говорю. – Какие записки?

– Я вытащил несколько записок из его ящика, думал – твои, – говорит он со страдальческим выражением.

Я изучаю его лицо.

– Нет. Это была не я. Не угадал.