А где-то в далекой Москве у Ручьева мать, отец, друзья, может быть, девушка — бывшая девушка? — все они тоже судят о нем по-разному.

Одни ближе к истине, другие дальше, одни объективнее, другие под влиянием мимолетных чувств, настроений.

И он сам тоже оценивает себя.

Как? Искренне? Судит критически, требовательно или видит себя таким, каким хотел бы? Без недостатков, а может, скрывая эти недостатки от других, авось не заметят.

Но лучше всех, вернее всех его должна узнать она, Таня. Если, конечно, любит.

А как узнать человека до конца? Возможно ли это вообще? И есть ли такое точное мерило, чтоб моральные человеческие качества поддавались измерению объективному, как рост, вес, объем груди или окружность бицепса?

Хороший человек порой становится плохим — плохим-то ведь никто не рождается. В подобных случаях принято говорить, что «таким его сделала жизнь». Но разве можно все валить на нее. Каждый живет жизнью, которую заслуживает, которую сам себе устроил.

А может, не так? Может быть, люди не всегда виноваты в своей плохой жизни?

Нет, всегда! Потому что если жизнь твоя плохая, неправильная, ее надо менять, надо бороться…

Таня никак не могла выбраться из лабиринта своих мыслей.

А гвардии рядовой Ручьев занимался согласно расписанию «уходом за техникой» — драил свою боевую машину. Теперь, как шутил Щукин, «их было четверо»: Сосновский, Ручьев, Дойников и Щукин. Хворост и Костров попали в другое отделение.

Присвоение Сосновскому звания ефрейтора и назначение старшим в экипаже не упростило отношений.

Хотя вне службы это был прежний Игорь, но в остальное время он являлся командиром. А много ли у солдата времени вне службы?

Помня карантинные времена, Ручьев сразу же стал называть друга «товарищ гвардии ефрейтор». Однако разделявшие их вначале натянутость и неловкость постепенно исчезли. Все вошло в колею.

Ручьева, как и следовало ожидать, назначили водителем. Впрочем, большого значения это не имело.

Еще во время укомплектования отделений и взводов лейтенант Грачев сказал:

— Вот что, товарищи, давайте договоримся сразу, никакой узкой специализации. Десантники — это особый род войск. После приземления в тылу врага любой десантник может оказаться в таком положении, при котором ему придется выполнять совсем иные функции, нежели положено по расписанию. Артиллерист станет радистом, радист — водителем, водитель — артиллеристом. Командир роты, если надо, возглавит полк, командир отделения — роту.

Десантники являются наиболее универсально подготовленными солдатами. Уж такая у них военная профессия.

Всем ясно? Ну, а раз ясно, так прошу считать все специальности одинаково важными. И если, к примеру, Лузгин, сидя за рулем, застрянет на своей машине в канаве, пусть не ссылается, что он не водитель, а радист. Между прочим, я потому и взял в пример Лузгина, что он и тут и там на «отлично» работает. Конечно, если кто-нибудь при отличных оценках по всем специальностям в своей основной добьется совершенства — никто ругать его не станет.

Лучшей иллюстрацией к этим словам служил сам командир взвода гвардии лейтенант Грачев.

Он действительно великолепно владел всеми «десантными», как он выражался, специальностями. Причем он так сумел поставите дело, что солдаты частенько приходили к своему командиру взвода и с вопросами, и с сомнениями, и с просьбой разрешить спор.

На следующий день Сосновский построил свой экипаж и торжественно заявил:

— Товарищи, ставлю задачу: добиться, чтоб никакой генерал не мог догадаться, кто у нас кто!

— Это как понять? — удивился Дойников, — Зачем нам генералов обманывать?

— Эх, Дойников! — Сосновский укоризненно посмотрел на него, — Какой обман! Речь идет о том, чтоб любой из нас одинаково хорошо владел специальностью и бойца, и водителя, и, между прочим, командира расчета.

— Понятно.

— Ну, раз Дойников понял, значит, действительно все просто, — заметил Щукин.

— Разговоры в строю! — нахмурился Сосновский.

В результате этой нехитрой затеи Щукин начал давать товарищам «дополнительные уроки» самбо, Ручьев наставлял всех в искусстве вождения машины, а Дойников пытался учить рисовать.