Земблянская революция доставила Градусу большое удовлетворение, но также и много разочарований. Ретроспективно казался весьма значительным один чрезвычайно досадный эпизод из того порядка вещей, к которому Градусу следовало бы давно быть готовым, но к которому он никогда не был готов. Один исключительно блестящий имитатор короля, теннисный ас Юлиус Стейнманн (сын известного филантропа), в течение нескольких месяцев ускользал от полиции, доведенной до предельного бешенства совершенством его подражания голосу Карла Возлюбленного в серии речей, передававшихся по подпольному радио, в которых высмеивалось правительство. Когда наконец он был схвачен, то был судим чрезвычайной комиссией, в которой Градус был членом, и приговорен к смерти. Исполнители приговора оскандалились, и несколько времени спустя доблестный молодой человек был найден оправляющимся от ран в провинциальной больнице. Когда Градус об этом узнал, он впал в редкую для него ярость — не потому, чтобы это событие обличало роялистские махинации, а потому, что чистая, честная, аккуратная процедура смерти была нарушена нечистым, нечестным, беспорядочным образом. Ни с кем не посоветовавшись, он бросился в больницу, ворвался туда, отыскал в переполненной палате Юлиуса и ухитрился дважды выстрелить, оба раза промахнувшись, пока дюжий санитар не вырвал у него пистолет. Он кинулся обратно в штаб и вернулся с дюжиной солдат, но его пациент уже исчез.

Такие вещи лишают человека покоя, но что может Градус сделать? Сговорившиеся Парки затеяли великий заговор против Градуса. Отмечаешь с простительным злорадством, что подобным ему никогда не выпадает на долю высшая радость прикончить свою жертву собственноручно. О, разумеется, Градус деятелен, способен, полезен, часто необходим. У подножия плахи, холодным серым утром, кто, если не Градус, подметет узкие запорошенные ночным снегом ступени? Но его длинное обветренное лицо не будет последним лицом, которое увидит в этом мире человек, принужденный взойти по этим ступеням. Это Градус покупает дешевый фибровый чемодан, который с замедленной бомбой внутри будет подложен более удачливым исполнителем под кровать бывшего приспешника. Никто лучше Градуса не знает, как подстроить ловушку при помощи фиктивного объявления, но богатую старую вдову, которая в нее попадется, окрутит и убьет другой. Когда падший тиран привязан, голый и вопящий, к доске на публичной площади и умерщвляется по кусочку народом, который отрезает ломтики и съедает их, и делит между собой его живое тело (как я читал в молодости об одном итальянском деспоте в рассказе, сделавшем меня вегетарьянцем на всю жизнь), Градус не принимает участия в этом дьявольском причащении — он указывает на подходящий инструмент и руководит разделыванием.

И так оно и должно быть; миру нужны Градусы. Но Градус не должен убивать королей. Виноградус никогда, никогда не должен искушать Бога. Ленинградус не должен наводить свое духовое ружье на людей даже во сне, потому что, если он это сделает, пара гигантских, толстых, неестественно волосатых рук обнимет его сзади и начнет давить, давить, давить. >>>

Строка 172: Книг и людей

В черной записной книжке, которая, к счастью, при мне, я нахожу тут и там бегло набросанные среди понравившихся мне выдержек (подстрочное примечание из босвелевской «Жизни доктора Джонсона», надписи на деревьях в знаменитой Вордсмитской аллее, цитата из блаженного Августина и т. д.) несколько образцов беседы с Джоном Шейдом, собранных для упоминания в присутствии людей, которых моя дружба с поэтом могла интересовать или раздражать. Я надеюсь, что его и мой читатель простит мне, если я нарушу стройное течение этих комментариев и дам моему прославленному другу говорить от своего лица.

Когда речь зашла о рецензентах, он сказал: «Я никогда не выражал признательности за печатную похвалу, хотя иной раз желал бы обнять того или иного образцового ценителя. Я также никогда не потрудился нагнуться из окна и опорожнить мою посудину на темя какого-нибудь несчастного продажного писаки. Я принимаю как разнос, так и восторги с одинаковым равнодушием». Кинбот: «Я полагаю, вы отметаете первое как болтовню болвана, а второе как дружеский жест доброй души». Шейд: «Именно».

Говоря о главе раздувшегося русского отделения профессоре Пнине, настоящем тиране по отношению к своим подчиненным (по счастью, профессор Боткин, числившийся в другом отделении, не был под началом у этого карикатурного буквоеда): «Как странно, что у русских интеллигентов полностью отсутствует чувство юмора, когда у них есть такие чудные юмористы, как Гоголь, Достоевский, Чехов, Зощенко и эти гениальные близнецы Ильф и Петров».

В разговоре о вульгарности одного нашего жирного знакомого: «Этот человек так же пошл, как фартук пикникового повара-любителя». Кинбот (смеясь): «Великолепно!»

Когда разговор коснулся преподавания в колледжах Шекспира: «Прежде всего — долой идеи, долой социальный фон, учите первокурсников трепетать, пьянеть от поэзии „Гамлета“ и „Лира“, читать позвоночником, а не черепом». Кинбот: «Вы отдаете предпочтение ударным местам?» Шейд: «Да, дорогой мой Чарльз, я валяюсь на них, как благодарная дворняга на дерне, загаженном датским догом».

В беседе о взаимном влиянии и проникновении марксизма и фрейдизма я сказал: «Из двух ложных доктрин хуже всегда та, которую труднее искоренить». Шейд: «Нет, Чарли, есть более простой критерий: марксизму нужен диктатор, а диктатору нужна тайная полиция, а это конец мира; фрейдист же, как бы ни был глуп, всегда может голосовать на выборах, даже если ему нравится называть это (улыбаясь) политическим опылением».

О студенческих сочинениях: «Обычно я очень снисходителен (сказал Шейд). Но есть известные мелочи, которых я не прощаю». Кинбот: «Например?» — «Когда заданная книга не прочитана. Когда она прочитана по-идиотски. Когда в ней ищут символов. Например: „Автор использует поразительный образ зеленые листья, потому что зеленый цвет — это символ счастья и крушения надежд“. У меня также есть привычка катастрофически понижать отметку, если студент употребляет слова „простой“ и „искренний“ в похвальном смысле; например: „Стиль Шелли всегда простой и хороший“ или „Йетс всегда искренен“. Это распространено весьма широко, и, когда я слышу, как критик говорит об искренности автора, я знаю, что или критик, или автор — дурак». Кинбот: «Но мне говорили, что такой подход преподается в средней школе?» — «Вот там-то и надо пройтись метлой. Ребенку нужно тридцать специалистов для обучения его тридцати предметам, а не одна загнанная учительница, которая показывает ему картинку рисового поля и говорит, что это Китай, потому что она ничего не знает ни о Китае, ни о чем другом и не может объяснить разницу между долготой и широтой». Кинбот: «Да, я согласен». >>>

Строка 181: Ныне

А именно 5 июля 1959 года, шестое воскресенье после Троицы. Шейд начал писать Песнь вторую «рано утром» (так отмечено наверху карточки 14). Он продолжал (вплоть до строки 208) весь день, то отрываясь, то возобновляя работу. Большая часть вечера и начало ночи были посвящены тому, что его любимые писатели восемнадцатого века называли «Шумом и Суетой света». После того, что последний гость уехал (на велосипеде) и пепельницы были опорожнены, часа два все окна оставались темными, но затем, около трех утра, я увидел из моей верхней ванной, что поэт вернулся к своему письменному столу в сиреневом свете своего кабинетика, и эта ночная сессия довела Песнь до строки 230-й (карточка 18). Во время нового похода в ванную, полутора часами позже, на заре, я увидел, что свет перешел в спальню, и снисходительно улыбнулся, потому что, по моему расчету, прошло всего две ночи со времени три тысячи девятьсот девяносто девятого раза — но неважно. Несколькими минутами позже всюду снова была сплошная тьма, и я вернулся в постель.

5 июля, в полдень, на другом полушарии, на омытом дождем гудроне Онхавского аэродрома, Градус, держа в руке французский паспорт, подходил к русскому пассажирскому самолету, вылетавшему в Копенгаген, и это событие совпало с тем, что Шейд начал ранним утром (по атлантическому береговому времени) сочинять, или записывать, сочинив в постели, начальные строки Песни второй. Когда, почти двадцатью четырьмя часами позже, он дошел до строки 230-й, Градус, после освежительной ночи в летней резиденции нашего консула в Копенгагене, высокопоставленной «Тени», вошел вместе с этой Тенью в магазин одежды для того, чтобы соответствовать своим видом описанию в дальнейших примечаниях (к строкам 286 и 408 ). Мигрень опять хуже сегодня.