Набоков Владимир
Шрифт:
Два из этих переводов появились в августовском номере Nouvelle Revue Canadienne, которая дошла до книжных лавок нашего университетского городка в последнюю неделю июля, т. е. в пору печали и духовного замешательства, когда светское приличие помешало мне показать Сибилле Шейд кое-какие критические замечания, которые я сделал в моем карманном дневничке.
В ее версии знаменитого «Священного Сонета X», сочиненного Донном в период вдовства:
Смерть, не гордись — хоть прозвана иными Могучей, грозной, ты не такова —сожалеешь об излишнем восклицании во второй строке, введенном туда лишь для того, чтобы закрепить цезуру,
Ne sois pas fi`ere, Mort! Quoique certains te disent Et puissante et terrible, ah, Mort, tu ne l'es pas —и в то время как двум смежным рифмам «такова — едва» (строки 2–3) посчастливилось найти удачное соответствие в pas — bas вызывает возражение опоясывающая рифма disent — prise (1–4), которая во французском сонете, сочиненном около 1617 года, была бы недопустимым нарушением визуального правила.
У меня здесь нет места для перечисления ряда других неточностей и ошибок в канадской версии обличения настоятелем Св. Павла смерти, этой рабы, не только «судьбы» и «случая», но и нашей («царей и всех отчаявшихся»).
Второе стихотворение, «Нимфа на Смерть своего Олененка» Эндрью Марвеля, технически как будто еще труднее втиснуть во французский стих. Если в переводе из Донна мисс Айрондель с полным основанием заменила английский пентаметр французским александрийским стихом, я сомневаюсь, чтобы здесь ей следовало предпочесть l'impair и разместить в девяти слогах то, что Марвель уложил в восемь. В строках
И горю моему не внял: Дал олененка, сердце взялпереданных как:
Et se moquant bien de ma douleur Me laissa son faon, mais prit son coeur —достойно сожаления, что переводчице, даже с помощью более обширного просодического лона, не удалось вместить длинные ноги своего французского олененка и передать «не внял» посредством «sans le moindre 'egard pour» или чего-нибудь в том же роде.
Далее двустишие:
Любовь твоя была ценней Любви фальшивых злых людей, —хотя и переведенное буквально:
Que ton amour 'e'tait fort meilleur Qu'amour d'homme cruel et trompeur —не так чисто, идиоматически, как может показаться на первый взгляд. И наконец, прелестная концовка
Живой, он был бы розой мне Внутри и лилией вовне —во французской версии нашей дамы содержит не только солецизм, но также то беззаконное enjambement, каким бывает грешен переводчик, проехавший мимо остановки:
Il aurait 'et'e, s'il eut longtemps V'ecu, lys dehors, roses dedans.Как чудесно могут быть имитированы и срифмованы эти две строки на нашем волшебном земблянском языке («языке зеркал», как прозвал его великий Конмаль)!
Id wodo bin, war id lev lan, Indran iz lil ut roz nitran.>>>
Особенно сильным ураганам дают в Америке женские имена. Женский род подсказан тут не столько полом фурий и ведьм, сколько повсеместным профессиональным применением. Так, всякая машина для преданного механика «она», и всякий огонь (даже «бледный»!) — «она» для пожарного, так же как водопровод — «она» для страстного водопроводчика. Почему наш поэт решил дать своему урагану 1958 года редко употребляемое испанское имя (иногда его дают попугаям), а не назвал его Линда или Лоис, неясно. >>>
Строка 681: Шпионили угрюмые русские
В сущности, в этой угрюмости нет ничего метафизического или расового. Это попросту внешний признак застойности национализма и провинциального чувства неполноценности — ужасная смесь, столь типичная для земблянцев, под управлением экстремистов, и русских, под советским режимом. В современной России идеи — это нарубленные машиной одноцветные чурбаны, оттенки объявлены вне закона, промежутки застроены стеной, изгибы выведены грубыми зигзагами.