— Не очень хорошо, — сказал Энтони. — Мы видели, как он упал, и… и… Это ведь львица убежала? Не лев?

Мужчина подозрительно посмотрел на него.

— Разумеется, не лев, — сказал он. — В этих местах отродясь львов не водилось, да и львице этой бродить недолго осталось. Чертова пронырливая зверюга! А почему вы спросили про льва?

— Да нет, конечно, — промямлил Энтони. — Если льва не было… Я хочу сказать… В общем, я хочу сказать, чего не было, того не было, так?

Лицо предводителя потемнело.

— Джентльмены, похоже, вам все это кажется очень забавным, — сказал он. — Но если вы считаете это шуткой…

— Нет, нет, — торопливо заверил его Энтони. — Я не шутил. Только… — Он замолчал. То, что он собирался сказать, прозвучало бы просто глупо. В конце концов, если они искали львицу, а нашли льва… Может, было два зверинца и два… — О господи, ну и денек! — вздохнул Энтони и повернулся к Квентину.

— Давай-ка на шоссе, — сказал он. — И на любой автобус. Куда угодно! Мы здесь просто не к месту. Но, черт возьми, — добавил он про себя, — это все-таки был лев!

Ночь Дамарис Тиге провела плохо. Гром мешал уснуть, а сон ей сейчас был особенно нужен для того, чтобы с утра быть в форме, дабы управиться наконец с диссертацией о «Влиянии пифагорейцев на Абеляра». [1] Порой она почти жалела, что выбрала столь древний персонаж, но все более поздние ученые были замусолены до дыр другими соискателями, тогда как Абеляра словно специально оставили для нее, чтобы в свою очередь замусолить до дыр и его, но уже с ее помощью. Разумеется, прослеживать связи между древними представителями гуманистического направления в философии можно было только на свежую голову. У нее уже имелся список из восемнадцати особо интересных в смысле влияния пифагорейцев, двадцать три примера наиболее традиционных взглядов на проблему и восемьдесят пять примеров связей не самых очевидных. И еще письмо в «Журнал классических исследований» с критикой нового перевода Аристотеля. Она немного побаивалась его отсылать. В конце концов, она больше заинтересована в ученой степени доктора философии, для чего и предназначалась ее работа, чем в точности перевода Аристотеля, и было бы крайне неприятно наживать врагов в преддверии скорой защиты. А тут еще эти раскаты грома, то и дело прокатывающиеся по черному небу. Ни молний, ни дождя, только гром, да еще с такими перерывами, что как раз начинаешь засыпать… а он опять гремит! В результате Дамарис не могла работать все утро. Похоже, день тоже будет потрачен впустую.

— Вы слышали, — поинтересовалась миссис Рокботэм, — он до сих пор в полном беспамятстве.

— Боже мой, — холодно произнесла Дамарис. — Еще чаю?

— Спасибо, спасибо, дорогая, — поспешила поблагодарить мисс Уилмот. — Конечно, вы ведь не очень хорошо его знаете, не правда ли?

— Я вообще едва ли его знаю, — ответила Дамарис.

— Такой чудесный человек, — продолжала мисс Уилмот. — Я ведь вам рассказывала, не так ли, — на самом деле, это именно Элиза меня с ним познакомила, — но ведь не это важно — я хочу сказать, — добавила она, торопливо взглянув на миссис Рокботэм, — не в человеческом смысле. Ну и не в небесном, конечно. В глазах Господа любое служение равно.

— Вопрос в том, — строго сказала миссис Рокботэм, — что делать сегодня?

— Сегодня? — переспросила Дамарис.

— Сегодня у нас ежемесячное собрание, — объяснила миссис Рокботэм. — Обычно мистер Берринджер давал нам наставление. А в таком состоянии…

— Похоже на то, что он не сможет, — сказала Дамарис, раздраженно теребя щипчики для сахара.

— Нет, — почти простонала мисс Уилмот, — нет… нет. Но мы же не можем просто не пойти, это было бы слабостью. Я понимаю — Элиза мне сказала. Элиза так мило мне все объясняет. Так что если бы вы смогли…

— Если бы я смогла — что? — озадаченно спросила Дамарис. Ну что могло быть у нее общего с этими нелепыми созданиями и с их невозможными верованиями? Из смутных сплетен, ходивших по городу, от которого она не могла совсем отгородиться, она знала, что мистер Берринджер, живший на отшибе на Лондон-роуд в усадьбе «Хитросплетения» и принимавший не больше участия в делах города, чем она сама, вроде как возглавлял некий научный кружок или что-то в этом роде; действительно, теперь она вспомнила, что именно две эти дамы, нарушившие ее спокойный день с Абеляром, рассказывали ей об этом. Но она уделяла разговору не более одной двадцатой своего внимания, не больше, чем она уделяла утомительным отчетам своего отца о его энтомологических прогулках. Несомненно, вера и бабочки — необходимые занятия для некоторых людей, ничего не знающих о науке, но они совершенно бесполезны для Дамарис Тиге, и посему Дамарис Тиге, естественно, по мере возможности, вычеркнула их из своей жизни. Иногда энтузиазм ее отца прорывался сквозь ее заграждения и требовал внимания. Каждый раз Дамарис удивлялась: неужели отец не видит скуку, скрывающуюся за ее вежливостью. А сейчас…

Миссис Рокботэм прервала пространные объяснения мисс Уилмот.

— Видите ли, — сказала она, — раз в месяц мы встречаемся у мистера Берринджера, и он нас наставляет — это всегда очень наставительно — касательно форм мышления и тому подобного. Но я полагаю, в этот раз он вряд ли будет в состоянии, и никто из нас не хотел бы… — я хочу сказать, тогда может показаться, что кто-то из нас метит на его место. Но вы, как человек незаинтересованный… И ваша научная работа более или менее связана со способами мышления, насколько я понимаю?

Она остановилась, и Дамарис подтвердила, что это так.

— Я подумала, что если бы вы прочли нам что-нибудь, просто чтобы держать нас в курсе — ну хотя бы истории вопроса, — путано заключила миссис Рокботэм, — мы все будем вам премного благодарны.

— Но, — сказала Дамарис, — если мистер Берринджер… не в состоянии, почему бы не перенести собрание?

— Нет, я не хочу этого делать, — решительно заявила миссис Рокботэм. — Это было бы очень неудобно, к тому же предупредить всех сегодня до девяти вечера просто не получится — некоторые далеко живут…