– Надо ехать, – сказал Юл. – На грузовике – вот до сюда, и тут уже пешком минут сорок. Успеем до темноты.

– Ну, что же, – сказал отец Александр. – Только одно условие: я поеду с вами.

– Разве же это условие? – сказал Юл. – Это же именины сердца.

Цуху нашли в странноприимном доме: он помогал устраиваться людям из группы Филдинга. Женщинам и девяностолетнему Филдингу нашли место в комнатах, восемь же мужчин и с ними четверо иноков, уступивших свои койки, должны были расположиться во внутреннем дворике. Здесь же было свалено снаряжение. Вообще-то в таком доме: два этажа, двенадцать комнат, множество каморок и кладовок, галерея, внутренний дворик четыре на шесть метров – могло разместиться, да и размещалось когда-то, человек сто; но сейчас, после простора и комфорта, начавшееся уплотнение тревожило как-то по-особенному – первые признаки надвигающейся непогоды… Перед панно, изображающим крещение Императора О святителем Севастьяном, Цуха возился с примусами; части разобранных трех или четырех примусов лежали перед ним на листе фанеры, и он протирал их тряпочкой, прочищал трубки, продувал форсунки. Увидев вошедших Юла и отца Александра, он молча положил все и встал. Он сразу понял, в чем дело, – без слов. Такие уж они были, «дети дождя»…

С лязгом откатилась дверь, и в свете факелов возникли трое: иерарх Терксхьюм и два мирянина, все в черных нагрудниках с белым крестом – знаком «Купели». Отец Александр опустил руки, но не сдвинулся с места.

– Я требую, чтобы о нас доложили окхрору Чевкху! – громко и четко произнес он. – Я епископ этой епархии и не могу допустить такого обращения со мной и моими спутниками!

– Окхрор Чевкх нет между нас, – медленно сказал иерарх. – Мы буду держать вас здесь ночь и день. Ничто не угрожает. Но мы не могу обеспечить ваша жизнь не в эти стены. Пребывать вам порознь. Таково требование правил. Ваше помещение будут готов скоро.

Дверь закрылась.

– Я и не знал, что вы епископ, – сказал Юл.

Отец Александр растирал кисти рук, морщился. Юл потер костяшками пальцев ссадину на щеке; ссадина не столько болела, сколько чесалась.

– Это как к вам теперь обращаться: Владыко? – настаивал Юл.

– Я еще не епископ, – сказал отец Александр. – Я временно исполняю обязанности… – он усмехнулся чему-то. – Посвящение должно было состояться на будущей неделе.

– Должно было? А что случилось?

– Раз уж они убили Чевкха…

Юл хотел было возразить – слова застряли в горле. Он прокашлялся – не помогло. Стены были каменные, и на каменном карнизе горела толстая, в руку, витая свеча. Под потолком шла узкая, как бойница, отдушина. Снаружи было темно.

– Юл, – позвал из угла Цуха; он сидел в позе отдыха, но не дремал. – Что такое по русски: «ваят каат казла»?

– Что? – не понял Юл. Потом до него дошло. – Это ты от кого такое слышал?

– Слышал, – сказал Цуха. – И, знаешь… мне показалось тогда, что вы не любите нас. Терпите, но не любите. Это так?

– Нет, – твердо сказал Юл.

– Я не говорю про тебя. Я говорю про всех. Что вы все, больше или меньше, терпите. И это обидно. Многие обижаются.

– Вот как… – покачал головой Юл. – Тебе это надо было давно сказать. Слушай, я буду объяснять. Вы видите – глазами. Слышите – ушами. Чувствуете вкус – языком. Так? А мы еще и носом, когда дышим, чувствуем… вкус воздуха. И в разных местах и вокруг разных людей и предметов он разный. Ты понимаешь меня?

– Наверное, – сказал Цуха. – А вокруг нас – он неприятный. Так? Поэтому вы морщитесь?

– Он слишком сильный. Ты же морщишься от яркого света?

Цуха ничего не сказал, задумался. Потом развел руками.

– Удивительно. А в остальном мы так похожи…

Загремела и открылась дверь.

– Выходи, – сказал иерарх, указывая рукой на Цуху.

Цуха встал, шагнул к двери. Повернулся, подошел к Юлу, особым жестом сжал его руки.

– Брат, – сказал он, глядя Юлу в глаза; с этой секунды Юл был принят в «дети дождя». Быстро вышел, как бы нечаянно толкнув плечом иерарха. Дверь встала на место, и за дверью глухо завозились.

– Я понимаю, к чему вы клоните, – сказал отец Александр. – Что постановка вопроса, кто лучше: А или Б – порочна сама по себе. Христианин лучше мусульманина, ариец лучше еврея, рабочий лучше заводчика – все это было и ни к чему доброму не привело? Так? Но в нашем случае это сопоставление не годится, потому что у нас не А и Б. У нас А и ноль. Зеро. Пустота. И какое бы сопоставление не взять: «больше», «лучше», еще как-нибудь – всегда А будет преобладать над пустотой.

– Лихо, – сказал Юл. – То есть я – это пустота.

– В этом смысле – да.

– Независимо от того, в какого именно бога верит мой визави?

– Бог един, – терпеливо сказал отец Александр. – Различны лишь имена.

– Это сейчас, – сказал Юл. – А до подписания Великой Конкордации?

– Сомнение и гордыня, – горько произнес отец Александр. – Сомнение и гордыня – вот что нас разделяет.

– Именно так, – сказал Юл. – Вы это отметаете, мы на это опираемся. Может быть, мы устроены по-разному, и то, что для нас основа жизни, для вас – яд?..