А ведь я сделал все, что хотел, подумал Штурмфогель. Все, что мог и что хотел. Войны наверху не будет. По крайней мере в ближайшее время. По крайней мере по этой причине. А до других причин мы докопаемся как-нибудь…

Мы.

Я уже не один.

А еще есть Лени…

…Все это время в лесу под деревьями лежало уродливое тело насекомого-Хельги. Внезапно над ним заблестели слабые язычки огня – так светится болотный газ. Тело распалось на легкие лоскуты, и из вороха этих лоскутов, как из кучи осенних листьев, поднялась маленькая девочка. Ей было на вид года четыре. Или пять. Она посидела на корточках, слабо раскачиваясь, потом встала. Из темноты к ней подошли два единорога, склонились, что-то сказали. Девочка пошла, ставя ноги по одной линии, как если бы ступала по брошенному на землю шпагату. Единороги пошли за ней, переглядываясь и улыбаясь. Они что-то знали обо всем том, что так бессмысленно, нелепо, глупо, шумно и дико творилось на дворцовой поляне…

До этого они весь день шатались по городу, заглядывая в кабачки и подвальчики, – два дезертира, два добровольца новой, самой маленькой в мире армии. Почему-то говорилось о пустяках: как нелегко было Штурмфогелю пробираться в Швейцарию низом, да еще в том нелегальном состоянии, в котором он оказался после своего исчезновения с места свершения подвига; о внезапном и странном союзе Гуго и Эрики, которая, лишившись своего стервозного Я, лишилась и массы отрицательных черт, – и, может быть, Гуго проявил определенную житейскую мудрость; о последних московских днях Волкова и о его побеге из-под ареста; о футболе… Уже почти ночью они осели в небольшом ночном баре неподалеку от вокзала. И здесь Штурмфогелю пришлось испытать немалое изумление.

Они сидели в самой глубине маленького, на шесть столиков, зала, в глубоком сумраке. Пили «Бифитер», до которого оба оказались большие охотники, и обменивались лишь какими-то междометиями. А потом Штурмфогель услышал знакомый голос.

За стойкой, спиной к нему, сидел седовласый мужчина в неимоверно элегантном сером костюме. Рядом с ним увивалась толстенькая и весьма пьяная девица.

– О нас, математиках, говорят как о сухарях! – жарко и громко, на весь зал, шептала она. – Ложь! В любви я Эйнштейн! Я хочу быть с вами, седой красавец!

Когда «седой красавец» обернулся к ней, Штурмфогель чуть не присвистнул: это был Штирлиц из ведомства Шелленберга. Ни фига себе, подумал Штурмфогель, зашли, называется, джину выпить…

– Иди пока на улицу, – сказал Штирлиц девке. – Я сейчас выйду.

– Правда?

– Да, да…

– Поклянись.

– Чтоб я сдох! Иди, начерти пару формул. Иди…

Девка покорно и гордо удалилась, волоча горжетку по полу. А Штирлиц вдруг повернулся на высоком табурете и обратился к сидящему за его спиной человеку с портфелем на коленях и трубкой в зубах, которую он не умел курить:

– Как у вас со временем?

– А что? – подозрительно спросил тот, не разжимая зубов.

– Как у вас со временем? – В голосе Штирлица прозвучало раздражение. – Если есть десять минут, я напишу записку.

– Десять минут есть. Я как раз успею на парижский поезд. Только…

– Я напишу по-французски, левой рукой и без адреса…

– С вами страшно говорить – вы ясновидящий.

– Да какой я ясновидящий…

Штирлиц достал ручку, блокнот и задумался, как задумываются люди над очень важными письмами. Человек с портфелем вынул наконец изо рта трубку, сунул в нагрудный карман, достал из портфеля сигареты «Ронхилл», размял фильтр и только после этого закурил.

– Друг мой, – сказал Штирлиц, – сказать вам, чем сигарета отличается от папиросы?

– Спасибо, – сказал тот, – но там, где я живу, сигареты курят именно так.

– Хорошо огрызаетесь. Молодец. И не обижайтесь, – сказал Штирлиц.

– Я не обижаюсь. Напротив, мне нравится, что вы так заботливы.

– Заботлив?.. – испуганно переспросил Штирлиц. Потом он встряхнул головой и стал что-то быстро царапать в блокноте.

Человек с портфелем молча ждал. Штирлиц исписал одну страницу, другую… Тот посмотрел на часы.

– Да, – сказал Штирлиц. – Я вижу.

– У меня есть еще пара минут.

– Да ладно. – Штирлиц убрал блокнот и ручку. – Вы были правы. Не стоит это тащить через границы…

И ты, Брут, подумал Штурмфогель. Все продают свой кусочек Германии – пока есть спрос. И все знают, что скоро спрос кончится.

И потому они очень торопятся…

Штурмфогель дождался, когда уйдет связник Штирлица, когда уйдет сам Штирлиц (сейчас он попадет в цепкие лапы математички, подумал Штурмфогель не то со злорадством, не то с сочувствием), налил себе, налил Волкову, поднял рюмку на уровень глаз:

– Давай за тех, кто не дожил. По нашей вине…

– За всех, – кивнул Волков.

И они выпили, прекрасно понимая при этом, что каждый из них имел в виду.