– Отец – мы богаты? – спросил Сабиней.

– Ты – нет. А я в достатке. Правда, рабов не держу.

– Что так?

Отец помолчал.

– Не люблю рабов. Преданными жалко помыкать, а бунтаря я бы прибил до смерти.

Они прошли заметенную снегом комнату насквозь и теперь очутились во внутреннем дворе. Здесь повсюду стояли бочки и амфоры, накрытые соломой, лежали распиленные, но еще не употребленные в работу доски. Пахло как в мастерской – смолой, гарью, еще чем-то чужим, непривычным.

Через проем, уже с деревянной дверью, прошли прямиком на кухню, к жаркой печи, на которой постаревшая и поседевшая мать готовила в котле просяную кашу.

Увидев младшего сына, мать ахнула, замахала руками, рот прикрыла ладошкой и так замерла. А потом, будто опомнившись, кинулась обнимать. Криков и слез было вдосталь, насилу отец оторвал жену от сына. Велел накормить, потом, накинув Сабинею на плечи плащ из лисьих шкур, увел в соседнюю комнату. Там было тепло, но не так, как на кухне. И темно – от холода окно прикрыли на зиму ставней – на слюду у хозяина денег пока что не было. Отец зажег масляный светильник, опять же римский, повесил на бронзовый крючок. И только теперь спросил:

– Ну, зачем пожаловал?

– Да я…

– Не лги! – оборвал отец. – За вранье всегда бил и бить буду! Не погляжу, что бородатый уже…

Сабиней вскинулся от обиды, но сдержал себя и высыпал перед отцом остатки Децебалова дара.

Отец взял браслет, повертел в руках.

– Знак? – спросил и поскреб ногтем оскаленную волчью морду.

– Вся Мезия должна подняться. Кто на нашей стороне, у того такой браслет.

Отец молчал. Нехорошо молчал, будто заледенел внезапно.

– Ты их уже в-видел? – Голос Сабинея дрогнул. – В-видел браслеты… у кого-то?

– Видел, дурачина! – рявкнул отец. – Мне уже трое умников такой браслет предлагали. Все думал – безмозглые дурни, неужто не ясно? Коли наденем на запястья это золото, то свой же дом подпалим с одного угла. А со второго подпалит Децебал. А с третьего и четвертого римляне возьмутся. А мы в этом доме с женами да детьми… А теперь ты – и тоже с огнем.

– С браслетами.

– С огнем! – Отец грохнул кулаком и смял браслет в пластину, пригодную разве что на то, чтобы украсить сбрую. – Огонь это! А чем ты за него платишь – мне неважно.

– Мы прогоним римлян! – У Сабинея от злости задрожал голос.

– Дурень!

– Ненавижу! – взвыл Сабиней. – Что они делают на нашей земле?

– Дурень, – повторил отец.

– Они меня пытали! – Он задрал штанину, обнажая вспухший багровым ожог.

– Мало, видать, жгли, раз ты удрал.

– Мы прогоним римлян! – повторил Сабиней, но уже тише прежнего, ошарашенный холодным приемом.

– Прогоним? Тощ ты и мал, лис, чтобы кого-то куда-то гнать, – отозвался отец.

Сабиней набычился: спорить было бесполезно: по-разному они смотрел на то, что творилось на южном берегу реки.

– Так ты что, за римлян? – спросил Сабиней мрачно, уже заранее зная ответ.

– Я не горец-бесс, чтобы всю жизнь воевать – от рождения до смерти. У меня дом, семья, сыновья, внуки пошли. Забирай свои браслеты и уходи.

– Из дома?

– Из селения! Вон! Ты не должен своих подставлять под удар. Римляне предательства не прощают.

– О каком предательстве ты говоришь?!

– Проваливай!

Сабиней сгреб золото в мешок, завязал ремень.

– Децебал все равно придет – примешь ты браслет или нет! – предрек он. – Но только мужчины и мальчишки без браслетов должны умереть. Жены и дети непокорных обещаны бастарнам – в рабство как добыча. Потому что тот, кто без браслета, тот римская собака.

– Значит, скоро? – Отец глянул мрачно исподлобья.

– Скоро, скоро! – закивал Сабиней.

Отец молчал, тяжело дыша. Хрипел, как рассерженный бык, и лицо его наливалось краской. И лицо, и глаза. Казалось, вот-вот, и брызнет кровь из-под набрякших век.

– Давай браслет, – выдавил отец. – Три штуки – чтоб мне и твоим братьям тоже.

Не дожидаясь ответа, отец схватил мешок, запустил туда руку и вытащил браслеты.

Сабиней поднялся.

– Ты куда? – Отец ухватил его за рубаху на груди и усадил назад на скамью. Отец был силен – все еще сильнее младшего сына.

– Ты же сказал – уходи.

– Я передумал.

– Но я же должен и другим раздать браслеты.

– Не должен. Всех наших я сам обойду. Брату отдам браслет, зятьям его, племяннику. Дяде и его зятьям. Всего двенадцать штук. Остальное спрячу.

– Но…

– Молчать! Никуда не пойдешь. Схоронишься в доме. Не выпущу.

Сабиней сидел стиснув кулаки. Лицо его тоже налилось кровью, в глазах было бешенство.

– Что, лисенок, думал, здесь все по твоему слову сразу начнут жить? – ухмыльнулся отец. – Нет, мой мальчик, не получится уже. Здесь по римским законам давно живут.