— Мне уже говорили об этом. Хорошо, я подумаю. Видели вы графа-герцога Оливареса?

— Да, государь.

— Какое поручение у вас к нему было?

— Если возможно, закончить миром дело с Мантуей.

— И что же?

— Едва я заговорил с ним о делах, он в ответ повел меня в птичник его величества короля Филиппа Четвертого, где собраны любопытнейшие породы со всего света, и предложил послать несколько образчиков вашему величеству.

— По-моему, он насмехался над вами?

— И прежде всего, государь, над тем, кого я представлял.

— Сударь!

— Вы требовали от меня правды, государь. Я вам ее говорю. Угодно вам, чтобы я лгал? Я достаточно умен, чтобы сочинить приятную ложь взамен горькой правды.

— Нет, говорите правду, какой бы она ни была. Что думают о нашем походе в Италию?

— Над ним смеются, государь.

— Смеются? Разве не известно, что я его возглавлю?

— Известно, государь; но говорят, что королевы заставят вас изменить решение или что Месье будет командовать под вашим началом, а поскольку подчиняться будут только королевам и Месье, то с этим походом произойдет то же, что с экспедицией герцога Неверского.

— Ах, значит вот как думают в Мадриде?

— Да, государь, и настолько в этом уверены, что пишут дону Гонсалесу Кордовскому — я узнал это, подкупив одного из секретарей графа-герцога:

«Если войсками будут командовать король и Месье, не беспокойтесь ни о чем. Армия не преодолеет Сузского прохода. Но, если, напротив, руководить военными действиями будет кардинал под началом короля или без него, не пренебрегайте ничем и отправьте столько войск, сколько сможете, чтобы поддержать герцога Савойского».

— Вы уверены в том, что мне говорите?

— Совершенно уверен, государь.

Король снова принялся ходить по кабинету, опустив голову и, как всегда, когда он бывал чем-то сильно озабочен, надвинув шляпу на глаза; потом внезапно остановился и, пристально глядя на Ботрю, спросил:

— А слышали вы какие-нибудь разговоры о королеве?

— Только придворные пересуды.

— И что же было в этих придворных пересудах?

— Ничего, о чем можно было бы доложить вашему величеству.

— Все равно, я хочу знать.

— Клеветнические выдумки, государь. Не пачкайте ваш ум всей этой грязью.

— Говорю вам, сударь, — нетерпеливо сказал Людовик XIII и топнул ногой, — клевета это или правда, я хочу знать, что говорят о королеве?

Ботрю поклонился.

— Каждый верноподданный должен повиноваться приказу вашего величества.

— Ну, так повинуйтесь.

— Говорили, что, поскольку здоровье вашего величества ненадежно…

— Ненадежно… мое здоровье ненадежно! Они все на это надеются. Моя смерть для них якорь спасения. Продолжайте.

— Говорили, что, поскольку здоровье вашего величества ненадежно, королева примет меры, чтобы обеспечить себе…

Ботрю запнулся.

— Обеспечить себе что? — спросил король. — Говорите! Да говорите же!

— Чтобы обеспечить себе регентство.

— Но регентство может быть лишь в том случае, если есть наследник короны!

— Чтобы обеспечить себе регентство, — повторил Ботрю.

Король топнул ногой.

— Итак, там — как здесь, в Испании — как в Лотарингии; в Лотарингии — страх, в Испании — надежда; и в самом деле, королева-регентша — это Испания в Париже. Значит, Ботрю, вот что там говорят?

— Вы приказали мне говорить, государь. Я повиновался.

И Ботрю склонился перед королем.

— Вы хорошо сделали. Я сказал вам, что добиваюсь правды; я напал на ее след, и, будучи, слава Богу достаточно хорошим охотником, я пройду по нему до конца.

— Что будет угодно приказать вашему величеству?

— Отдыхайте, сударь, вы, должно быть, устали.

— Ваше величество не сказали, имел я счастье угодить королю или несчастье прогневить его.

Не скажу, что вы доставили мне удовольствие, господин Ботрю, но вы оказали мне услугу, а это стоит большего. Есть вакантное место государственного советника; позвольте считать, что у меня есть кого им наградить.

И Людовик XIII, сняв перчатку протянул руку для поцелуя чрезвычайному послу при Филиппе IV.